Эрнесто Че Гевара
Дневник мотоциклиста

Давайте договоримся
Это не рассказ о впечатляющих подвигах, но и не просто «байки»; по крайней мере, мне не хотелось бы, чтобы мои заметки воспринимались именно так. Это кусок двух жизней, запечатленных в тот момент, когда они вместе двигались по избранному пути с общими устремлениями и единым багажом мечтаний. За девять месяцев человек успевает передумать много всякого, его посещают самые разные мысли — от самых возвышенных философских размышлений до низменных помыслов о том, как бы разжиться тарелкой супа, — в полном соответствии с мерой наполненности его желудка. А если к тому же он еще и чуточку авантюрист, то за этот отрезок времени может пережить кое-что, что может показаться интересным и другим, и невнятный рассказ об этом «кое- что» выльется в нечто вроде этих заметок.
Итак, монета взлетела в воздух и, перевернувшись несколько раз, упала сначала «решкой», а потом «орлом». Человек — мерило всех вещей, — здесь говорит от моего лица и моим языком пересказывает то, что видели мои глаза; в лучшем случае на десять «решек» я видел только одного «орла», или наоборот, — все возможно, и смягчающих обстоятельств нет; я повествую о том, что видел собственными глазами. Вы скажете, что наш взгляд никогда не бывает всеохватным, всегда поверхностным и не всегда в должной мере сведущим, а суждения наши чересчур категоричны. Согласен. Но это истолкование могло бы принадлежать клавиатуре, которая таким образом определяет совокупность импульсов, заставлявших нажимать на клавиши, однако эти мимолетные импульсы мертвы. Подсудимого, на которого можно было бы взвалить тяжкое бремя ответственности, нет. Персонаж, написавший эти заметки, умер, вновь ступив на аргентинскую землю, и то «я», которое сейчас приводит их в порядок — не я, по крайней мере внутренне. Эти месяцы бесцельных блужданий по нашей «Америке с Большой Буквы» изменили меня сильнее, чем я думал.

В любом пособии по фотографии есть снимок, изображающий ночной пейзаж, в небе над которым сияет полная луна, а пояснительный текст разоблачает тайну этой темноты в разгар дня, но природа чувствительного слоя моей радужной оболочки плохо известна читателю, да я и сам едва в ней разбираюсь, так что, даже сверяясь с фотопластинкой, невозможно точно установить время, когда был сделан снимок. Если я изображаю ночной вид, то хоть тресните, а поверьте в него, меня это мало волнует, так как если лично вам пейзаж, запечатленный в моих заметках, незнаком, то вы с трудом докопаетесь и до другой правды, о которой идет речь на этих страницах. А теперь оставляю вас наедине с собой — прошлым…

Первые симптомы

Стояло октябрьское утро. Воспользовавшись выходным, 17-го я отправился в Кордову. На увитом виноградом крыльце дома Альберто Гранадо мы пили сладкий мате и обсуждали последние происшествия «этой собачьей жизни», между делом доводя до ума «Богатыря II». Альберто жаловался, что ему пришлось бросить место в лепрозории святого Франциска в Чаньяре и грошовую работу в больнице «Эспаньоль». Мне тоже пришлось бросить свое место, но, в отличие от Альберто, я был этим очень доволен, хотя это и доставило мне некоторые неприятности— прежде всего, из-за моего мечтательного характера; мне до чертиков надоел медицинский факультет, больницы и экзамены.
Ведомые воображением, мы забирались в дальние страны, плавали по тропическим морям и обошли вдоль и поперек всю Азию. И вдруг среди мечтательных видений проскользнул вопрос: а не поехать ли нам в Северную Америку?
В Северную Америку? Но как?
На «Богатыре», дружище.
Вот так и было решено совершить путешествие, неукоснительно следовавшее генеральному маршруту, начертанному Вдохновением. Братья Альберто присоединились к нам, и новая порция мате скрепила договор, согласно которому ни один из нас не имел права давать слабину до тех пор, пока не сбудутся наши чаяния. Остальное свелось к бумажной волоките — в поисках разрешений, сертификатов, документов, иными словами, к преодолению всех тех разновысоких барьеров, которые чиновники разных стран ставят на пути любителя путешествий. Чтобы поддержать марку, мы заявили, что хотим совершить поездку в Чили. Моя основная задача заключалась в том, чтобы до отъезда сделать как можно больше запасов, Альберто же предстояло подготовить мотоцикл д ля долгого пробега и изучить маршрут. В тот момент вся важность нашего предприятия еще скрывалась в дорожной пыли, сквозь клубы которой мы мчались на нашем мотоцикле, пожиравшем километры в стремительном бегстве на север.

Открытие океана

Над морем повис четко очерченный круг полной луны, осыпающей волны серебристыми блестками. Усевшись на гребне дюны, мы смотрим на это непрестанное колыхание, и мысли у нас разные: для меня море всегда было существом, которому можно довериться, другом, который с готовностью выслушивает любой рассказ, никогда не выдавая доверенных ему тайн, товарищем, который дает лучший из советов: шум и плеск волн каждый толкует как может. Для Альберто это новое, непривычное зрелище, пробуждающее в нем странное волнение, заметное по напряженному, внимательному взгляду, которым он провожает каждую замирающую на прибрежном песке волну. В свои без малого тридцать Альберто впервые увидел Атлантический океан и в этот момент переживает важность открытия, распахивающего перед ним бесконечные пути, ведущие во все уголки земного шара. Свежий ветер говорит о близости моря, его дыхание преображает все, чего ни коснется. Даже пес Камбэк, вытянув острую мордочку, следит за серебристой лентой, которая извивается перед ним несколько раз в минуту. Камбэк — это символ и счастливчик: символ уз, которые требуют моего возвращения, и счастливчик, переживший три верных смерти: два падения с мотоциклом, перевернувшимся, когда он сидел в своей сумке, удар лошадиным копытом, едва не размозживший ему череп, а также упрямо преследующий его понос.
Мы остановились в Вилья-Хесель, к северу от Мар-дель-Плата, у одного типа, который гостеприимно предоставил нам крышу над головой, и подводим итог пройденным 1200 километрам, самым легким, однако научившим нас уважительно относиться к расстояниям. Мы не знаем, доберемся ли до конечной цели, но впечатление такое, и причем однозначное, что это нам недешево обойдется. Альберто сам смеется над тщательно разработанным им планом, согласно которому мы уже должны быть у финиша, хотя на самом деле все еще только начинается.
Выехали из Хеселя с приличным запасом овощей и тушенки, которую нам презентовал наш «бескорыстный» хозяин. Попросил, чтобы, если доберемся до Барилоче, телеграфировали ему оттуда: он якобы разыграет номер телеграммы в лотерею. Нам кажется, что это уже чересчур. Однако находятся и другие, которые говорят, что мотоцикл — роскошь, а не средство передвижения и т. д.; мы твердо решили доказать обратное, но естественная подозрительность заставляет нас до поры до времени молчать.
На прибрежной дороге Камбэк продолжает проявлять свои авиаторские наклонности и, бухнувшись лбом об землю, снова выход ит целым и невредимым. Совладать с мотоциклом очень непросто, так как уложенный на багажник груз расположен позади центра тяжести и при малейшей нашей оплошности машина встает на дыбы. В мясной лавке у дороги мы купили немного мяса на жаркое и молока для собаки, к которому она не прикоснулась; наша зверушка начинает заботить меня больше (все-таки живое существо), чем 70 «бананов», которые мне пришлось выложить. Мясо оказывается кониной, и такое приторное, что есть просто невозможно; разочарованный, я бросаю кусок, собака перехватывает его на лету и пожирает во мгновение ока; удивленный, я бросаю еще кусок, и история повторяется. Видно, придется сесть на молочную диету. Но, вопреки гвалту, поднятому поклонницами Камбэка, я перехожу здесь, в Мирамаре, к…

…лирическому отступлению

На самом деле в мои намерения не входило описывать дни, проведенные в Мирамаре, где Камбэк обрел новый очаг, к которому тяготел своим преднамеренно выбранным именем. Мы свернули в тихую заводь, колеблясь в нерешительности, целиком покорившись одному-единственному слову, которое держало нас, как на привязи.
Альберто почуял опасность и уже представлял, как в одиночестве катит по дорогам Америки, но притих и голоса не подавал. Препирались в основном мы: я и она. В какой-то момент, когда я уезжал, как мне казалось, победителем, мне припомнились стихи Отеро Сильвы:

Я прислушался к шлепанью босых ног
по дну лодки,
и мне привиделись сумрачные от голода лица.
Между нею и улицей разрывалось мое сердце.
Не знаю, откуда взялись силы бежать
от плена ее глаз,
вырваться из ее объятий.
Она осталась,
и глаза ее затуманились тоской —
слезы дождя все текли и текли по стеклу.
Но она не окликнула меня: «Подожди,
я иду с тобой!»

После я усомнился, что щепка имеет право сказать «я победила», когда прибой выбрасывает ее на берег, до которого она хотела добраться, но это было после. Настоящему «после» неинтересно. Два запланированных дня растянулись, как резина, превратившись в восемь, и вместе с кисло-сладким привкусом расставания, смешанным с моим дурным запахом изо рта, я почувствовал, как ветер странствий окончательно уносит меня в миры, которые представлялись мне более диковинными, чем были на самом деле, навстречу ситуациям, которые в моем воображении рисовались куда более нормальными, чем оказались в итоге.
Помню один день, когда мой друг море решило выступить в мою защиту и освободить из того заточения, в котором я пребывал. Берег был безлюден, и с моря дул холодный ветер. Моя голова лежала на коленях той, кто удерживал меня на этих землях. Вселенная ритмично колыхалась, повинуясь интонациям моего внутреннего голоса; окружающее качало меня в своей колыбели. Вдруг сильный порыв ветра донес изменившийся голос моря; вздрогнув, я поднял голову: нет, ничего, ложная тревога; я снова забылся в полудремоте на ласковых коленях и тут же вновь услышал предупреждение моря. Его необъятная аритмия таранила ворота моего замка и угрожала его безмятежности. Мы замерзли и быстро пошли обратно, убегая от беспокойного присутствия стихии, которая не желала оставлять меня. На коротком участке берега море возмущенно билось, позабыв о своем вековечном законе, и отсюда-то и исходила беспокойная нота, негодующее предупреждение. Однако влюбленный мужчина (Альберто употребил более сочное и менее литературное выражение) не склонен прислушиваться к призывам такого рода; в огромном чреве «бьюика» я продолжал строить свою вселенную на буржуазный лад.
Первая из десяти заповедей хорошего рейдера гласит:
Рейд ограничен двумя точками — той, в которой он начинается, и той, в которой заканчивается; если ты вознамерился заставить совпасть вторую, теоретическую, точку с реальной, не брезгуй никакими средствами (поскольку рейд — это виртуальное пространство, которое заканчивается там, где заканчивается, то существует столько же средств, сколько и возможностей, иначе говоря, число средств бесконечно).
Я помнил о совете Альберто: «браслет — или ты не ты».
— Этот браслет… почему бы ему не отправиться со мной в путешествие как талисману и сувениру?
Бедняга! Я знаю, что дело было не в золоте, что бы там ни говорили: пальцы Альберто не старались ощупать мой подарок, чтобы определить, сколько в нем грамм. По крайней мере, так, положа руку на сердце, думаю я. Альберто говорит (держу пари, лукавит), что не надо было иметь слишком чувствительные пальцы, чтобы определить, что мой подарок не самой высшей пробы.

До последнего

Конечным пунктом ближайшего этапа нашего пути была Некочеа, где практиковал старинный приятель Альберто; этот этап мы проделали легко, за утро, приехав как раз ко времени ланча, сердечно встреченные коллегой и не столь сердечно его женой, которой показалась подозрительной наша богемность.
— Вам остался всего год, чтобы получить степень, и вы вот так берете и уезжаете? И сами не знаете, когда вернетесь! Но зачем?!
И оттого, что она не получила краткого и ясного ответа на свое отчаянное «зачем», без которого ей не мыслилась наша ситуация, волосы у нее буквально встали дыбом. Она всегда обращалась с нами вежливо, но за этой вежливостью угадывалась враждебность, которую она к нам испытывала, хотя знала (думаю, что знала), что победа за ней, что для ее мужа пути к отступлению отрезаны.
В Мар-дель-Плата мы навестили приятеля Альберто, врача, который вступил в партию со всеми вытекающими, храня верность своей, радикальной, однако мы не смогли по- настоящему сойтись ни с теми, ни с другими.
Радикализм, который для меня никогда не был серьезной политической позицией, терял всякий смысл для Альберто, который в свое время водил дружбу с несколькими уважаемыми людьми. Когда мы снова оседлали мотоцикл после трех беспечных дней, подаренных нам семьей друзей, и продолжили наш путь, держа курс на Бахя-Бланка, то почувствовали себя немногим более одинокими и куда более свободными. На месте нас еще ждали друзья, на сей раз мои, которые тоже приняли нас с искренним и сердечным гостеприимством.
Несколько дней мы провели в южном порту, отлаживая мотоцикл и бродя по городу. В плане финансов вольготная жизнь заканчивалась. Жесткий план: жаркое, полента и хлеб — должен был исполняться буквально, дабы хоть как-то сохранить нашу и без того слабую кредитоспособность. Каждый кусок хлеба сурово предупреждал: «Еще немного, старик, и денег у тебя даже на меня не хватит». И с тем большим аппетитом мы его съедали; как верблюды, мы хотели сделать запас на будущее.
Накануне отъезда меня свалил грипп, я слег с довольно высокой температурой, из- за чего мы выехали из Бахя-Бланка с опозданием на день. Наконец, мы отправились в три пополудни, в самое пекло, ставшее и вовсе нестерпимым, когда мы добрались до песчаных пустошей Меданос; мотоцикл со столь неправильно распределенным весом едва слушался водителя и то и дело заваливался набок. Альберто вел упрямую дуэль с песками, из которой, по его словам, вышел победителем; одно могу сказать точно: прежде чем выехать на ровную дорогу, мы шесть раз совершали мягкую посадку на песок. Выбрались, а как же иначе, хотя мой приятель ловко манипулировал этим аргументом, чтобы доказать свою победу над песками Меданос.
Как только мы выехали на дорогу, я взял командование на себя и прибавил газу, чтобы наверстать упущенное время; в одном месте поворот был засыпан мелким песком, и, заметьте себе, это было самое крутое сальто-мортале, которое нам довелось совершить на всем протяжении нашего путешествия. Альберто отделался легким испугом, мне же мотор своей раскаленной частью слегка придавил ногу, опалив ее и надолго

оставив неприятное воспоминание, так как рана не затягивалась.
Обрушившийся на нас сильный ливень заставил искать убежища в ближайшей усадьбе, но для этого нам пришлось проехать еще метров триста по размытой дороге и пару раз опрокинуться.
Приняли нас роскошно, однако результаты первых остановок на проселочных дорогах оказались тревожными: всего за один день нам девять раз хорошенько досталось. Но, растянувшись на койках, которым отныне предстояло стать нашими законными ложами, рядом с «Богатырем» — мишенью наших проклятий, — мы смотрели в будущее с радостным нетерпением. Казалось, и дышится здесь легче: таким ветерком тянуло оттуда, из мира приключений. Далекие страны, героические деяния, красивые женщины мелькали, как в калейдоскопе, в нашем разгоряченном воображении, а перед усталыми глазами, которые тем не менее противились сну, две зеленые точки — средоточие мертвого мира — насмешливо взирали на мое мнимое освобождение, провожая мой сказочный полет над морями и землями мира живого.

При гриппе — постельный режим

Тяжело дыша, мотоцикл преодолевал скучную, без происшествий, длинную дорогу, и мы тоже тяжело дышали от усталости. Вождение на дороге, покрытой щебенкой, понемногу превращалось из приятного времяпрепровождения в тяжкую обязанность. Весь день мы по очереди садились за руль, и к ночи нам гораздо больше хотелось спать, чем сделать еще одно небольшое усилие и добраться до Чоеле-Чоель, более или менее крупного городка, где имелась возможность устроиться бесплатно. В Бенхами- не-Сорилья мы разбили лагерь и удобно расположились в одной из комнат пустовавшего мотеля. В ту ночь спали как убитые.
На следующее утро встали рано, но когда я пошел за водой для мате, то почувствовал во всем теле странное ощущение, и меня мгновенно охватил озноб. Через десять минут я бился в конвульсиях, как одержимый, не в силах ничем себе помочь; хинин не действовал, и в голове у меня, как в барабане, грохотали неслыханные марши; невиданные цвета бесформенными кляксами растекались по стенам, и зеленая рвота была единственным результатом отчаянных спазмов. Весь день я провел в том же состоянии, не прикоснувшись к пище, и только к вечеру, собравшись с силами, взобрался на мотоцикл и, то и дело задремывая на плече сидевшего за рулем Альберто, доехал до Чоеле-Чоель. Там мы посетили доктора Барреру, главного врача местной больнички и депутата, который любезно встретил нас и предоставил одну из комнатушек заведения, где мы могли бы провести ночь. Он же сделал мне несколько уколов пенициллина, и через четыре часа озноб прекратился, но всякий раз, когда мы заводили речь о том, что нам пора ехать, врач только качал головой: «При гриппе — постельный режим». (Оставим диагноз на совести диагноста.) Несколько дней мы питались по-царски. Альберто сфотографировал меня в больничном облачении, и вид у меня, надо сказать, был впечатляющий: я был тощий, со впавшими щеками, огромными глазами и бородой, чья нелепая форма не слишком-то изменилась за те несколько месяцев, что я ее носил. Жаль, что фотография получилась плохая; скорее, это был документ, свидетельствующий об изменчивом существовании людей, пустившихся на поиски новых горизонтов, сбросив с себя путы цивилизации.
Однажды утром наш доктор против обыкновения не покачал головой, и этого было достаточно. Через час мы двинулись курсом на запад, в направлении озер — нашей ближайшей цели. Мотоцикл ехал не шибко, наглядно демонстрируя, сколько сил он уже затратил, — особенно в том, что касается его корпуса, который вечно приходилось штопать излюбленной запчастью Альберто — проволокой. Уж не знаю, где он откопал фразу, которую приписывал Оскару Гельвесу: «Везде, где проволока может заменить винт, я предпочитаю проволоку, она надежнее».
Наши штаны и руки украшали недвусмысленные признаки совпадения наших с Гешьвесом пристрастий, по крайней мере в том, что касается проволоки.
Уже стемнело, и мы пытались добраться до какого-нибудь населенного пункта, учитывая наше скудное освещение и малоприятную перспективу провести ночь под открытым небом; однако, когда мы, медленно продвигаясь пешком, освещали себе путь фонарем, неожиданно раздался престранный шум, источник которого нам никак не удавалось установить.
Света фонаря не хватало, чтобы определить причину шума, который мы ошибочно приписали лопнувшим ободам. Вынужденные застрять здесь, мы поспешили получше подготовиться к ночи и, соорудив палатку, забрались внутрь, чтобы сном, соразмерным нашей усталости, заглушить голод и жажду (воды поблизости не оказалось, мяса у нас не было). Однако вечерний ветерок не замедлил превратиться в свирепую бурю, которая сорвала нашу палатку, оставив нас во власти непогоды; холод пробирал до костей. Пришлось привязать мотоцикл к телеграфному столбу и, укрывшись оставшимся от палатки брезентом, устроиться на ночлег под ним. Ураганный ветер мешал нам расставить койки. Невеселая выдалась ночка, но в конце концов сон оказался сильнее холода, ветра и прочих неприятностей, и, когда мы проснулись в девять утра, над нами ослепительно сияло солнце.
При свете дня мы увидели, что пресловутый шум был вызван тем, что была повреждена передняя часть рамы. Проблема заключалась в том, чтобы на скорую руку подлатать ее и добраться до какого-нибудь населенного пункта, где можно было бы заварить лопнувшую трубу. Наш друг, проволока, снова помогла нам в этом. Затем мы тронулись в путь, точно не зная, как далеко расположен ближайший населенный пункт. Велико же было наше удивление, когда после второго поворота перед нами предстал явно обитаемый дом. Нас прекрасно приняли и утолили наш голод вкуснейшим жарким из барашка. Оттуда мы пешком протопали почти двадцать километров до местечка Пьедра-дель-Агила, где была сварка, но было уже так поздно, что мы решили заночевать у механика.
После небольшого падения, не нанесшего особого ущерба мотоциклу, мы продолжали двигаться в направлении Сан-Мартин-де-лос-Андес. Когда мы уже почти приехали — за рулем сидел я, — то снова не вписались в очаровательный, усыпанный щебенкой поворот и вылетели на берег мелодично плескавшейся речушки. На этот раз корпус «Богатыря» пострадал весьма серьезно, и нам пришлось сделать привал. В довершение всего случилось самое страшное: мы прокололи заднее колесо. Чтобы починить его, нам пришлось снять весь багаж, вытащить проволочные «скрепы», на которых все держалось, и вступить в схватку с кожухом, который изо всех сил противился нашим слабым рычагам. В результате прокола мы потеряли по меньшей мере часа два. Поздним вечером мы подъехали к придорожной усадьбе, чьи хозяева, гостеприимные немцы, по редкому стечению обстоятельств когда-то дали приют моему дяде — матерому дорожному волку, до подвигов которого мне было далеко. Они пригласили нас порыбачить в протекавшей через поместье речке. Альберто впервые в жизни забросил удочку и не успел и глазом моргнуть, как что-то переливчатое уже билось на крючке; это оказалась радужница — ценная и очень вкусная рыба (по крайней мере жареная и при нашем волчьем аппетите). Пока я готовил рыбу, Альберто, вдохновленный своей первой победой, наугад забрасывал снасть, но за два часа никто так и не клюнул. Была уже совсем ночь, так что нам пришлось остаться и переночевать в кухне для батраков.
В пять утра в огромном очаге, обычно расположенном посередине на подобного рода кухнях, развели огонь, и все наполнилось дымом и людьми, которые потягивали мате без сахара, а кое-кто из них отпускал подковыристые шуточки по поводу нашего «малышкового» мате, как в здешних краях называют подслащенный мате. Но в общем эти представители побежденной расы арауканцев были не очень общительными, они до сих пор сохраняют недоверие к белому человеку, который обрушил на них столько несчастий, а теперь эксплуатирует. На наши вопросы о том, как обстоят дела в поле, как работа, они только пожимали плечами, отделываясь односложными «не знаю» и «может, и так», на чем разговор и заканчивался.
Здесь же мы объелись черешней, причем до такой степени, что, когда перешли к сливам, мне пришлось сдаться и прилечь, чтобы спокойно переварить съеденное, в то время как мой приятель продолжал уплетать даровое угощение, «чтобы добро не пропало». Взобравшись на деревья, мы жадно поедали фрукты, как будто это было последнее лакомство перед казнью. Один из сыновей хозяина с некоторым недоверием смотрел на этих «врачей», одетых в лохмотья и со всеми признаками истощения, но так и не сказал ни слова, предоставив нам заниматься своим делом до того момента, когда человек начинает ступать потихоньку, боясь, как бы у него не случился заворот кишок.
Починив стартер и устранив другие неисправности, мы продолжили наш путь к Сан- Мартину, куда и приехали под вечер.

Сан-Мартин-де-лос-Андес

Дорога вьется между низких холмов, по которым едва заметно, что они — начало огромного горного массива, и, резко спускаясь, ведут в мрачноватый невзрачный городок, впрочем, тоже окруженный холмами, покрытыми пышной растительностью. На узкой полоске земли метров 500 шириной и 35 километров длиной, по изжелта-зеленым берегам синих глубоких вод озера Лакар растянулся городок, переборовший все климатические невзгоды и укротивший все транспортные средства с того самого дня, когда его «открыли» как туристический центр и тем обеспечили его будущее.
Первая атака на диспансер Министерства здравоохранения потерпела полный провал, однако нам подсказали, что мы могли бы попытать счастья в прилегающих пристройках Национальных парков, чей завхоз пропустил нас внутрь и незамедлительно предоставил жилье в одном из бараков, составлявших часть вышеупомянутых пристроек, где хранилось рабочее оборудование. Вечером появился сторож — хорошо сложенный толстяк весом под 140 килограммов и с покрытым шрамами лицом, — который обошелся с нами очень любезно и разрешил приготовить еду в своей лачуге. Первую ночь мы провели замечательно, устроившись на соломе, которой было навалом в бараке, надежно укрывшись ею, что необходимо в этих провинциях, где ночи довольно холодные.
Купив говядины для жаркого, мы отправились в длительную прогулку по берегам озера. Под тенью огромных деревьев — там, где дикая растительность не уступила агрессивному напору цивилизации, — мы мечтали о том, чтобы соорудить здесь лабораторию, когда вернемся из поездки. Мы думали о больших окнах с видом на озеро, за которыми зима убеляет землю снежным покровом; об автожире, необходимом, чтобы наладить сообщение между берегами; о том, как будем рыбачить с лодки; о бесконечных вылазках в почти девственные горы.
Потом нам страшно захотелось остаться среди одного из этих великолепных пейзажей, но только амазонская сельва была тем местом, где поселились наши оседлые «я». Теперь я знаю, не без примеси фатализма соглашаясь с данностью, что мне — лучше сказать, нам, поскольку Альберто в этом отношении похож на меня, — на роду написано всю жизнь кочевать с места на место, и все же иногда я с глубокой тоской думаю о наших чудесных южных провинциях. Быть может, однажды, устав колесить по миру, я обоснуюсь на этих аргентинских землях, но пусть они не будут мне окончательным пристанищем, а всего лишь перевалочным пунктом, откуда можно устремиться к новому постижению мира. Тогда я вновь посещу район горных озер.
Пока мы возвращались, уже совсем стемнело, и, вернувшись, наткнулись на приятный сюрприз: дон Педро Олате, ночной сторож, принес ароматное жаркое, чтобы угостить нас; в ответ на угощение мы купили вина и набросились на еду с волчьим аппетитом. Когда речь зашла о том, какое отменное было жаркое и как быстро слетела с нас принятая в Аргентине за едой чинность, дон Педро сказал, что ему предложили устроить небольшую пирушку для автогонщиков, которые в ближайшее воскресенье будут участвовать в гонке по окрестностям. Дону Педро нужны были двое помощников, и он предложил это дело нам.
— Даже если вам ничего не заплатят, запасетесь едой впрок.
Мысль пришлась нам по душе, и мы приняли посты первого и второго помощников «Южноаргентинского тамады».
Вплоть до воскресенья оба помощника пребывали в каком-то набожном молитвенном настроении. В шесть утра мы приступили к своим обязанностям, помогая грузить дрова в грузовик, который должен был отвезти их к месту предполагаемой пирушки, и прекратили работу только в одиннадцать, когда подали сигнал к трапезе и все накинулись на аппетитные ребрышки.
Верховод ил действом запоминающийся тип, обращаясь к которому я каждый раз со всем уважением называл его «сеньора», пока один из пирующих не сказал мне: «Слушай, друг, не дави так на дона Пендона, а то он может разозлиться». «Кто такой дон Пен- дон?» — ответил я, складывая пальцы наподобие указательного знака, который используют, когда речь заходит о каком-нибудь неотесанном деревенском увальне. Когда я узнал, что «сеньора» и есть дон Пендон, меня прошиб холодный пот, но пребывал я в этом состоянии недолго. Жаркого, как всегда, было приготовлено намного больше числа приглашенных, поэтому нам предоставили полный карт-бланш, чтобы и далее исполнять свою роль вьючных животных.
Кроме того, мы продолжали следовать тщательно продуманному плану. Каждый раз я изображал все учащающиеся признаки опьянения sui generis  и при каждом приступе, пошатываясь, брел к речушке, спрятав бутылку красного под кожаной курткой. Подобное удавалось мне проделать раз пять, и несколько литров красненького уже охлаждалось в ближайшей речушке в ивовой верше. Когда все кончилось и настал момент складывать пожитки в грузовик, чтобы вернуться в городок, я, верный своей роли, работал скрепя сердце, затем сцепился с доном Пен- доном и наконец, не способный двинуться, оказался на траве пастбища. Добрый друг Альберто извинился за меня перед начальством и попросил разрешения присмотреть за мной до возвращения грузовика. Как только шум мотора стих вдали, мы, как необъезженные жеребцы, бросились искать винишко, которое позволило бы нам несколько дней по-королевски сдабривать наш стол. Добежав первым, Альберто кинулся к верше; далее выражение его лица напомнило мне выражение актера-комика: ни одной бутылки не оказалось на своем месте. Мое притворное пьянство никого не обмануло, или же кто-то из присутствующих заметил, как я таскаю вино — так или иначе мы, как всевда, остались на мели, мысленно обмениваясь улыбками с тем, кто разгадал в моих пьяных кренделях уловки вора — единственное, что нам оставалось в нашем безвыходном положении. Прихватив хлеба и сыра, а также немного мяса на вечер, нам пришлось воротиться в городок пешком, сытыми и пьяными, но необычайно удрученными, и не только из-за вина, а главным образом из-за недостойной комедии, которую мы разыграли. Словами горю не поможешь!
Следующее утро выдалось дождливым и холодным, и нам показалось, что гонки отменяются; мы решили выждать, пока дождь немного стихнет, чтобы позавтракать оставшимся мясом где-нибудь на берегу озера, но в этот самый момент по громкоговорителю сообщили, что гонки состоятся. Воспользовавшись своим званием «помощников», мы бесплатно прошли на стадион и, расположившись поудобнее, посмотрели гонки среди машин местной конструкции — довольно увлекательное и приятное зрелище.
В один из ближайших дней мы уже собирались двигаться дальше и, сидя на крыльце барака и потягивая мате, обсуждали, какую дорогу выбрать, когда подъехал джип, из которого вышли несколько друзей Альберто из далекого, почти фантастического города Вилья-де-ла-Консепсьон-дель-'Шо, с которыми мой друг принялся обниматься так, будто они не виделись целую вечность. Мы тут же отправились достойно отметить это событие, до предела накачавшись пенной жидкостью, которую принято употреблять в подобных случаях.
Друзья Альберто предложили нам навестить их в городке, где они работали — Хунин-де-лос-Андес, — и мы направились туда, значительно облегчив мотоцикл, часть багажа которого осталась в бараке Национальных парков.

Вокруг да около

Хунин-де-лос-Андесу повезло меньше, чем его озерному собрату, и он влачит свое растительное существование, позабытый и позаброшенный цивилизацией, если не считать попытки встряхнуть его однообразное существование с помощью постройки казарм, на возведение которых всегда мобилизуют местное население и где трудятся наши друзья. ГЬворю «наши», потому что довольно скоро они стали и моими тоже.
Первый вечер был посвящен воспоминаниям о далеком прошлом Вилья-Консепсьон, сдобренным льющимся неиссякаемым потоком красным. Не будучи таким искушенным в винопитии, я был вынужден покинуть вечер раньше, но спал как сурок, используя преимущества настоящей постели.
Следующий день мы посвятили устранению некоторых технических неисправностей в мастерских компании, где работали наши друзья, а вечером, чтобы отметить то, что мы покидаем Аргентину, они устроили нам роскошное угощение: жаркое из говядины и барашка со вкуснейшим салатом, не считая шкварок на десерт.
После нескольких дней сладкого ничегонеделания мы распростились, обнимаясь и по-детски дурачась, взяв дорогу на Кар-руэ — самое большое озеро в округе. Дорога туда ужасная, бедный мотоцикл то и дело буксовал, пока я грудью помогал ему преодолеть песчаные заносы. Первые пять километров заняли у нас полтора часа, но потом дорога стала лучше, и мы без приключений добрались до малого Карруэ — небольшой лагуны с зеленой водой, окруженной холмами, поросшими пышной растительностью, а затем и до Карруэ большого, достаточно протяженного, но, к сожалению, недоступного для мотоцикла, так как его окружает только одна — железная — дорога, по которой местные контрабандисты перебираются в Чили.
Мы оставили мотоцикл в домике лесника, которого не застали, а сами решили забраться на холм, возвышающийся прямо над озером. Но приближался час обеда, а в наших котомках оставался только кусок сыра и кое-какие консервы. Над озером пролетела утка; Альберто, учтя все обстоятельства — отсутствие лесника, расстояние, на котором находилась птица, возможный штраф и т. д. — выстрелил: подбитая утка упала в воды озера. Мгновенно разгорелся спор: кому ее доставать. Я проиграл, и мне пришлось лезть в воду. Казалось, ледяные пальцы вцепились в мое тело, сделав невозможным даже самые простые движения, — характерное для меня удовольствие, которое я обычно испытываю от холода. Двадцать метров туда и столько же обратно, которые я проплыл за добычей Альберто, заставили меня страдать, как негра на Северном полюсе. Правда, жареная утка показалась нам настоящим деликатесом.
Взбодренные обедом, мы в пылу энтузиазма стали карабкаться на холм. И сразу же нашими навязчивыми и малоприятными спутниками стали слепни, которые кружили вокруг не отставая и не упускали момента кого-нибудь из нас ужалить. Подъем оказался мучительным, учитывая отсутствие соответствующего снаряжения и нехватку опыта, но после нескольких изнурительных часов мы взобрались-таки на вершину, откуда, к нашему разочарованию, не открывалось никакого восхитительного вида; соседние холмы закрывали все. Во всех направлениях, куда ни брось взгляд, торчал еще один холм, застивший все остальное.
После нескольких мгновений буйного ликования (не без самоиронии) на снегу, неровно покрывавшем вершину холма, мы принялись спускаться, поторапливаемые надвигавшейся ночью.
Сначала все шло гладко, но затем речка, по руслу которой мы начали наш спуск, превратилась в бурлящий поток, дно было усеяно скользкими камнями, идти по которым было совсем непросто. Нам пришлось держаться росших по берегам ив, пока наконец мы не добрались до предательски запутанных тростниковых зарослей. Темная ночь доносила до нас несметное множество будоражащих звуков, и казалось, что каждый сделанный шаг проваливался куда-то в пустоту. Альберто потерял свои гетры, а мои «водолазные» брюки превратились в лохмотья. В конце концов мы добрались до деревьев, и здесь каждый шаг приходилось делать с величайшими предосторожностями, поскольку тьма была непроглядная, а наше шестое чувство обострилось настолько, что каждую секунду нам мерещилась бездна.
После казавшихся бесконечными часов, когда мы вновь вступили на глинистые берега речки, впадавшей в Карруэ, деревья почти сразу же кончились, и мы вышли на равнину. Огромный, посеребренный появившейся в небе луной олень мелькнул над ручьем и скрылся в чаще. Встреча с «природой» чрезвычайно нас взволновала: мы шли робко, медленно, боясь нарушить покой святилища диких зарослей.
Мы перешли вброд узкий поток, оставивший на наших икрах неприятное ощущение от прикосновения все тех же ледяных пальцев, и добрались до хижины лесника, чье горячее гостеприимство было тут же подкреплено горячим мате и несколькими шерстяными одеялами, под которыми мы и проспали до следующего утра. Когда мы проснулись, было 12.35 дня.
Мы медленно проехали по дороге, окружающей озера, живописный вид которых, по сравнению с Карруэ, был более разнообразен, и наконец добрались до Сан-Мартина, где дон Пендон заставил каждого из нас взять по десять песо за работу, прежде чем двинуться курсом на юг.

Дорогой семи озер

Мы решили направиться в Барилоче по маршруту, обозначенному как «семь озер», поскольку ровно столько их окружает дорогу до въезда в город. И, как всегда, первые километры мотор «Богатыря» работал размеренно и спокойно, и нам удалось избежать сколько бы то ни было серьезных технических неполадок, пока, ввиду надвигавшейся ночи, нам не пришлось прибегнуть к старой уловке — истории о разбитой фаре, — чтобы заночевать в домике дорожного смотрителя, тем более что холод этой ночью резко усилился. Видимо, наше присутствие оказалось столь притягательным, что вскоре заявился еще один посетитель — попросить какое-нибудь одеяло, потому что они с женой, расположившиеся на 6epeiy озера, совершенно замерзли. Мы выпили мате в компании стоической пары, которая в палатке, со скудным багажом, полностью умещавшимся в заплечных мешках, жили на берегах озер уже бог весть как давно. Из-за этого у нас едва было не выработался комплекс неполноценности.
Мы возобновили путь, огибая озера разной величины, по берегам которых высились девственные леса; природные запахи ласкали наши ноздри; тем не менее приходилось сталкиваться с весьма неожиданным и еще менее приятным фактом: за удивительной красоты поворотом вдруг открывался аккуратный домик, окруженный ухоженным садиком. Скользящий по окружающему пейзажу поверхностный взгляд почти перестает воспринимать приевшееся однообразие окружающего, если не проникнется самим духом дикой природы, для чего необходимо пробыть в этих местах несколько дней.
Наконец мы доехали до северной оконечности озера Науэль Уапи и расположились на ночлег на его берегу, довольные и наевшиеся до отвала жарким. Но как только мы вновь пустились в путь, на заднем колесе обнаружился прокол, поэтому пришлось остановиться и начать борьбу с проколотой камерой: каждый раз, поставив заплату, мы умудрялись проделать дырку в другом месте, пока наконец у нас не кончились заплаты и нам не пришлось ждать ночи там, где мы встретили рассвет. Австрийский фермер, в молодости бывший автогонщиком, разрываясь между желанием помочь товарищам по несчастью и страхом перед хозяйкой, предоставил нам приют в заброшенном бараке. На своем ломаном языке он рассказал, что в здешних краях водится чилийский тигр.
— А чилийские тигры, они злые! Бросаются на человека без всякого страха, и грива у них длиннющая и светлая.
Запирая дверь, мы обнаружили, что закрывается только нижняя часть — как в лошадином стойле. В головах у себя я положил револьвер, на случай, если чилийский тигр, чья тень витала у нас перед глазами, вздумает нанести нам неурочный визит посреди ночи.
Уже светало, когда я проснулся оттого, что кто-то царапается в дверь. Альберто рядом со мной весь обратился в слух. Я сжал рукоятку револьвера со взведенным курком, чувствуя, как пара светящихся глаз в упор смотрит на меня из тени деревьев. По-кошачьи, распрямившись как пружина, черное массивное тело метнулось вперед, стараясь протиснуться в верхнюю часть двери. Что-то инстинктивное, рвущее путы разума, заставило меня спустить курок; гром выстрела на мгновение сотряс стены барака, в отверстии появился свет зажженного фонаря, послышались отчаянные, обращенные к нам крики, но мы робко притихли, понимая их причину, и уже различали оглушительные вопли хозяина дома и истерические рыдания хозяйки над трупом Боби — противного, вечно ощеренного пса.
Альберто поехал в Ангостуру, чтобы все уладить, а мне пришлось, дожидаясь его, провести ночь под открытым небом, поскольку нельзя было просить приюта в доме, для обитателей которого мы были убийцами. В конце концов приют предоставил мне дорожный обходчик, и я устроился на открытой кухне рядом с мотоциклом и приятелем обходчика. В полночь я услышал шум дождя и встал, чтобы прикрыть мотоцикл брезентом, но перед этим, раздраженный колючей подушкой, решил включить зажигание, производя выхлопы, и тут мой товарищ по комнате проснулся, вскинулся, но, так ничего и не поняв, снова затих. Я угадывал очертания его тела, застывшего под одеялами, руку, сжимавшую нож, и почти неслышное дыхание. Учитывая опыт прошлой ночи, я решил не спать, боясь получить удар ножом, если только навязчивые миражи не были характерной особенностью здешних мест.
Вечером следующего дня мы прибыли в Сан-Карлос-де-Барилоче и устроились в помещении Национальной жандармерии, ожидая, пока баржа «Скромная Победа» не отбудет к чилийской границе.

Я — крылатое дерево на ветру…

Мы сидели на тюремной кухне, защищенные от бури, бушевавшей снаружи. Я словно читал и перечитывал письмо, которого попросту не могло быть. Так, без всякой видимой причины, разом рушились все мои мечты, связанные с возвращением в Мирамар. Мной овладела безмерная усталость, и я, как сквозь сон, слышал веселую болтовню бродяги-арестанта, который, пользуясь невежеством окружающих, как фокусник из цилиндра, вытаскивал на свет тысячу странных, экзотических историй. Я прислушивался к веренице горячих, живых фраз, пока все остальные склонились, ловя каждое слово, а передо мной, как в далеком тумане, маячил доктор-американец, с которым мы познакомились здесь, в Барилоче. Он сказал: «Уж коли вы решили куда-то добраться, то доберетесь — вы ребята именно из того теста. Но мне кажется, что вы останетесь в Мексике. Чудесная страна».
Вдруг мне показалось, что я уношусь в дальние страны, отрешившись от своих теперешних проблем. Мной овладело глубокое недовольство собой: оказалось, что даже это я не способен почувствовать. Я испугался и начал сочинять слезливое послание, но скоро остановился: продолжать было бессмысленно.
В окружавшей нас полутьме сновали призрачные фигуры, но «она» никак не хотела явиться. Я думал, что люблю ее — вплоть до момента, когда обнаружилась вся моя бесчувственность, и теперь должен был мысленно отвоевать ее. Я должен был бороться за нее, она принадлежала мне, мне, мне… на этом я уснул.
Неяркое солнце светило в тот день, когда нам предстояло покинуть аргентинскую землю. Погрузить мотоцикл на «Скромную Победу» оказалось делом нелегким, но благодаря нашему ангельскому терпению мы с этим справились. А спустить мотоцикл уж точно было не просто. И все же мы очутились на крохотном островке с помпезным названием Порт Благоденствия. Три, максимум четыре километра пути, и снова — водная преграда, на этот раз лагуна с грязно- зеленой водой, лагуна Фриас; небольшая водная прогулка, наконец таможня, а затем пост чилийской полиции по другую сторону горного хребта, который кажется значительно меньше, если в этих широтах смотреть с такой высоты. Здесь мы наткнулись еще на одно озеро, которое питают воды реки Тронадор, низвергающейся с вершины кратера живописного вулкана с тем же названием. По сравнению с аргентинскими озерами, вода в этом озере, Эсмеральде, довольно теплая, вполне подходящая заядлым любителям купаний, к числу которых мы, впрочем, не относимся. На вершине хребта, в местечке под названием Каса Панге, есть башня, с которой можно осмотреть впечатляющую панораму чилийской земли, похожей на перекрещивающиеся прямые, по крайней мере мне тогда так показалось. Сейчас я смотрел в будущее, на узкую полоску чилийского берега — на то, что мне еще предстоит увидеть, — напевая себе под нос строчки, вынесенные в заглавие.

Разные разности

Баржа, которая везла мотоцикл, сильно протекала. Мысли мои были в разброде, пока я ритмично склонялся над помпой, откачивавшей всякую муть. Возвращавшийся из Пеульи врач, плывший на катере, предназначенном для перевозки пассажиров через Эсмеральду, перешел на этот плавучий гроб, тащивший его на буксире, где мы оплачивали собственный переезд и перевозку «Богатыря», трудясь не покладая рук. Странное выражение появилось у него на лице, когда он увидел нас, полуголых и с ног до головы покрытых маслянистой грязью.
Тут же мы познакомились с несколькими врачами, путешествующими в здешних краях, и прочли им несколько впечатляющих лекций по лепрологии, которые привели наших коллег по ту сторону Анд в полное восхищение, поскольку они не считали проказу серьезной проблемой — настолько, что всерьез не знали о страшном обезображивании лица, и клялись, что никогда в жизни не видели ни одного прокаженного. Нам рассказали о далеком лепрозории на острове Пасхи, где обитало всего несколько больных, но при этом принялись дружно убеждать нас в том, что сам остров великолепен, а мы в ответ тут же принялись сочинять о знаменитом острове разные небылицы. Со всей обходительностью один из врачей предложил нам все необходимое, имея в виду «интересное путешествие, которое мы совершаем», но в те счастливые дни на юге Чили желудки наши были еще полны, а лица не успели загореть, так что мы попросили у него только рекомендательное письмо, чтобы встретиться с президентом Общества друзей острова Пасхи, которое находилось там же, в Вальпараисо, где жили врачи; конечно, они пришли в восторг и засыпали нас рекомендациями.
Наше плавание закончилось в Петроуэ, где мы со всеми попрощались, но перед этим пришлось попозировать чернокожим бразильским девчушкам, которые включили нас в свою коллекцию воспоминаний о чилийском юге, и парочке натуралистов из бог весть какой европейской страны, которые церемонно взяли наши адреса, обещая прислать фотографии. Одному из жителей деревушки потребовалось отвезти кабанчика в Осорно, куда направлялись и мы, и он предложил это дело мне. Пока Альберто лихорадочно объяснял мне что-то касательно механизма переключения передач, я с подобающей важностью готовился к исполнению поручения. Мы выехали, и я, как в мультфильме, начал подпрыгивать позади сидевшего за рулем Альберто. Каждый поворот превращался в пытку: тормоз, сцепление, первая передача, вторая, ма-а-а-ма! Дорога пролегала среди дивного пейзажа, окружавшего озеро Осорно, с вулканом под тем же названием, который высился над озером, как часовой, но у меня не было ни времени, ни желания обсуждать красоты природы. Тем не менее единственным пострадавшим оказался кабанчик, на спуске припустивший во всю прыть впереди машины, не имея ни малейшего представления о тормозах и переключении передач.
Мы приехали в Осорно, заплатили налоги в Осорно и уехали из Осорно; неукоснительно держа курс на север, мы ехали теперь в окружении радовавших глаз чилийских полей и пастбищ, аккуратно размежеванных, использованных до последнего клочка и таких не похожих на наши бесплодные южные пустоши. Нас повсюду встречали необычайно любезные люди. Наконец в воскресенье мы прибыли в порт Вальдивия. Бродя по городу, мы заглянули в редакцию газеты «Коррео де Вальдивия», где у нас очень любезно взяли интервью. Вальдивия праздновала свое четырехсотлетие, и мы посвятили свой пробег памяти великого конкистадора, чье имя носит город. В редакции нас заставили написать письмо Молинасу Луко, мэру Вальпараисо, с просьбой сделать значительные денежные пожертвования в пользу жителей острова Пасхи.
В порту, битком набитом товарами, многие из которых казались нам странными, на рынке, где тоже продавались продукты, не похожие на наши, в деревянных домиках чилийских деревушек и особенно в орудиях труда, которыми пользовались чилийские крестьяне, уже ощущалось нечто абсолютно отличное от нашего, аргентинского, нечто типично американское, непроницаемое для экзотики, отличавшей нашу пампу, — возможно потому, что англосаксонская иммиграция в Чили не смешалась с местным населением и аборигенам удалось сохранить первозданную чистоту, практически утраченную на нашей земле.
Но, несмотря на все отличия в обычаях, нравах и идиоматических оборотах, которые делают нас не похожими на нашего стройного соседа по ту сторону Анд, существует восклицание, похоже, интернациональное — «подайте бедненькому!» — которым сопровождают появление человека вроде меня в, мягко говоря, коротких брюках, что было не веянием моды, а досталось в наследство от щедрого приятеля, носившего меньший размер.

Эксперты

Не устану повторять, что чилийское гостеприимство делает прогулки по окрестностям едва ли не самым приятным занятием.
И мы наслаждались им с той свободой, какую позволяли нам наши скудные средства. Я лениво потягивался среди простыней, оценивая мягкость новой постели и прикидывая в уме калорийную ценность ужина накануне. Мне припоминались последние события, начиная с ложного прокола покрышки, из- за которого нам пришлось застрять посреди дороги под проливным дождем, до великодушной помощи Рауля, хозяина постели, в которой мы почивали, и до газетного интервью в «Аустрале» в Темуко. Рауль был студентом-ветеринаром, по всей видимости не из самых примерных, и хозяином грузовичка, на который он погрузил наш бедный мотоцикл и на котором привез нас в этот тихий городок в центре Чили. По правде говоря, был момент, когда наш друг предпочел бы никогда не встречаться с нами, поскольку мы представляли малоприятное зрелище — препятствие для его отдыха, — но он собственными руками вырыл себе яму, доставая нас своими кичливыми рассказами о деньгах, которые тратил на женщин, и в конце концов прямо пригласив нас провести ночь в некоем «кабаре», естественно за свой счет. Такова была причина, по которой мы продлили свое пребывание на земле Пабло Неруды — после оживленной дискуссии, в которой дело было рассмотрено с самых разных точек зрения. Но, конечно, в конце концов отыскалась некая помеха, заставившая отложить посещение столь интересного места — взамен нам предложили ужин и постель. В час ночи мы жадно накинулись на все, что стояло на столе, и то, что принесли позже, а потом поскорее завалились на кровать нашего хозяина, поскольку его отца перевозили в Сантьяго и мебели в доме уже почти не оставалось.
Альберто бросил вызов утреннему солнцу, которому никак не удавалось прервать его беспробудный сон, я же потихоньку начал одеваться — занятие, не доставлявшее особых трудностей, так как разница между нашими ночными и дневными туалетами состояла преимущественно в ботинках. По сравнению с нашими жалкими и рахитичными утренними листками, местная газета предстала передо мной пышной и полновесной, впрочем меня заинтересовала исключительно заметка, набранная довольно крупным шрифтом, которую я обнаружил во втором разделе:

ДВОЕ АРГЕНТИНСКИХ ЛЕПРОЛОГОВ СОВЕРШАЮТ ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ЮЖНОЙ АМЕРИКЕ НА МОТОЦИКЛЕ

Дальше шло более мелким шрифтом:

В  ДАННЫЙ МОМЕНТ ОНИ НАХОДЯТСЯ в ТЕМУКО И ХОТЯТ ПОСЕТИТЬ РАПА-НУИ 

В этих фразах содержалась самая суть нашей отчаянной отваги. Мы, эксперты, звезды первой величины в американской лепрологии, обследовавшие три тысячи больных, накопившие богатейший опыт, имеющие представление о всех важнейших лепрологических центрах континента и существующих в них норм санитарии, удостоили своим посещением живописный и меланхоличный городок, который оказал нам достойный прием. Мы полагали, что они смогут в должной мере оценить весь почет и уважение, которые мы испытывали к этому городку, но известно об этом было мало. Вскоре вся семья собралась вокруг заметки, и остальные темы, затронутые в газете, отныне воспринимались с олимпийским презрением. И вот, окруженные восхищенными поклонниками, мы попрощались с этими людьми, которых не знали даже по именам.
Мы попросили разрешения оставить мотоцикл в гараже сеньора, жившего в окрестностях, и направились туда, по пути обнаружив, что теперь мы уже не парочка более или менее симпатичных бродяг, волокущих на себе свой мотоцикл, — нет, теперь мы были экспертами , и обращались с нами соответственно. Весь день мы провозились с мотоциклом, и хорошо сохранившаяся для своих лет служанка то и дело приносила нам что-нибудь вкусненькое. В пять, после пышного одиннадцатичасового завтрака, которым нас угостил хозяин, мы распрощались с Темуко, держа курс на север.

Растущие трудности

На выезде из Темуко все шло нормально, пока мы не добрались до пригородного шоссе, где заметили, что прокололи заднее колесо, и остановились, чтобы починить его. Работали мы упорно, но едва поставили запаску, как выяснилось, что она тоже спускает. Было ясно, что придется провести ночь под открытым небом, потому что и мечтать было нельзя о том, чтобы продолжать ремонт в подобное время, однако не забывайте, что теперь мы были экспертами:  скоро на помощь нам пришел тягач, водитель которого отвез нас к себе и закатил настоящий пир.
Рано утром мы отнесли камеры и покрышки в мастерскую, чтобы вытащить проколовшие их железяки и залатать, и снова, незадолго до захода солнца, тронулись в путь; но прежде нас угостили типичным чилийским блюдом из тушеного мяса со множеством приправ и вкуснейшим домашним, то есть неотфильтрованным, вином. Как всегда, чилийское гостеприимство сильно задержало нас — где-то на полпути между Сан- Хуаном и Мендосой.
Разумеется, проехали мы немного, километров восемьдесят, и заночевали в доме лесника, который ждал от нас вознаграждения за стоянку, но поскольку такового не последовало, то на следующее утро он оставил нас без завтрака, так что мы пустились в дорогу в довольно мрачном настроении и решили, что когда проедем еще несколько километров, то остановимся, разведем костерок и сварим мате. Проехав еще какой-то отрезок пути, мы стали присматривать по обочинам дороги место для стоянки, но внезапно мотоцикл взбрыкнул и сбросил седоков на землю. Не получив ни единой царапины, мы обследовали машину и установили, что сломана одна из направляющих, но, что хуже всего, коробка передач разлетелась вдребезги; ехать дальше было невозможно, и единственное, что нам оставалось, это ждать какой-нибудь попутки, которая довезет нас до ближайшего населенного пункта.
Из проехавшей в противоположном направлении машины вышли пассажиры посмотреть, что с нами случилось, и предложить свою помощь. Они сказали, что с большим удовольствием достанут все, что только может понадобиться двум таким ученым.
— Знаете, я сразу вас узнала по фотографии в газете.
Но просить было не о чем, разве что о грузовике, который ехал бы в другую сторону. Мы поблагодарили и завалились рядом с разбитым «Богатырем», чтобы по обыкновению выпить мате, но не успели сделать этого.
как хозяин ближайшей лачуги пригласил нас к себе, и на кухне в нас влили целых два литра. 1 км же мы познакомились с чаранго — музыкальным инструментом, состоящим из трех-четырех проволок, метра два длиной, натянутыми между двумя пустыми жестянками, крепящимися к доске. Исполнитель, взяв металлический медиатор, проводит им по проволокам, извлекая звук, похожий на детские гитары. Около двенадцати мимо проезжал грузовичок, водителя которого уговорили, чтобы он отвез нас в ближайший город — Лаутаро.
Там нам предоставили лучшую мастерскую и сварщика, который с энтузиазмом взялся работать по алюминию; парнишку звали Луна, он оказался очень симпатичным и пару раз приглашал нас к себе домой перекусить. Так мы и делили время между работой над мотоциклом и пополнением запасов съестного в доме кого-нибудь из множества зевак, столпившихся в дверях мастерской. Как раз поблизости жила семья каких-то немцев или их потомков, которые щедро нас угощали; спали в казарме.
Мотоцикл был уже более или менее готов, и мы собирались выехать на следующий день, а пока решили немного повеселиться на свежем воздухе в компании нескольких случайных приятелей, которые пригласили нас выпить. Вино в Чили очень вкусное, и я глотал стакан за стаканом, поэтому, когда пришло время идти на танцы, почувствовал, что меня тянет на подвиги.
Сборище происходило в приятной, интимной обстановке, и мы продолжали накачиваться вином. Какой-то механик из мастерской — сама воплощенная любезность — попросил меня потанцевать с его женой, так как от «смеси» ему, якобы, было плохо; женщина была лакомым кусочком, тоже пила чилийское, и я взял ее за руку, чтобы вывести наружу; она робко последовала за мной, но, заметив, что муж следит за ней, сказала, что остается; я был уже не в том состоянии, чтобы внимать доводам рассудка, и мы затеяли потасовку прямо посреди танцплощадки, пока все на нас не уставились; в этот момент супруга механика попыталась было дать мне пинка, а так как я продолжал тянуть ее за руку, то она потеряла равновесие и с шумом грохнулась на пол. Пока мы бежали до городка, преследуемые толпой разъяренных танцоров, Альберто клялся, что никогда больше не притронется к вину, за которое надо расплачиваться с мужьями.

Последняя гастроль «Богатыря II»

Ранним утром мы уселись на мотоцикл, чтобы не давать ему застаиваться, и поскорее постарались покинуть пейзажи, уже не казавшиеся нам столь гостеприимными, но прежде приняли последнее приглашение разделить завтрак с семьей, жившей неподалеку от мастерской.
Альберто по непонятной причине отказался садиться за руль, поэтому мне пришлось вести самому, и так мы проехали несколько километров перед тем, как наконец остановиться, чтобы уладить проблемы с коробкой передач, которая постоянно барахлила. После того как мы проехали еще немного и на приличной скорости притормозили на довольно крутом повороте, у нас полетел задний тормоз; на повороте показалась голова коровы, а потом еще и еще; я схватился за ручной тормоз, и он, сваренный «на живую нитку», сломался тоже; на протяжении нескольких секунд я видел только смутные очертания коровьих туш, мелькавших со всех сторон, пока бедняга «Богатырь» катил все быстрее по крутому склону. Чудом миновав стадо и только задев ногу последней коровы, мы заметили вдалеке реку, которая со страшной силой манила нас. Включив максимальную скорость, я направил мотоцикл на обочину дороги и во мгновение ока перескочил двухметровую разницу уровней; «Богатырь» намертво застрял между двумя камнями, мы с Альберто не пострадали.
Как всегда, под прикрытием рекомендательного письма «прессы», мы навязались в гости к семье немцев, которые обращались с нами самым сердечным образом. Ночью меня прихватили колики, с которыми я не знал, как справиться; мне было стыдно оставить по себе воспоминание в ночной вазе, поэтому я высунулся в окно, доверив пространству и темноте всю свою муку… На следующее утро я выглянул проверить последствия и увидел, что в двух метрах внизу на цинковом листе сушились персики: в общем и целом зрелище получилось впечатляющее. Но вперед, читатель.
Хотя, на первый взгляд, в последнем несчастном случае не было ничего страшного, теперь стало очевидно, что мы поспешили с оценкой. Мотоцикл выписывал неимоверные кренделя всякий раз, когда приходилось преодолевать подъем. Наконец мы начали подъем на Мальеко, где находится железнодорожный мост, который чилийцы считают самым высоким в Америке; тут мотоцикл окончательно сдох, и мы потратили целый день в ожидании какой-нибудь милосердной души — в виде грузовика, который довез бы нас до вершины. Достигнув желаемого, мы остановились на ночлег в городке Кулиипулли и выехали на рассвете, предчувствуя надвигающуюся катастрофу.
На первом же крутом подъеме — из множества тех, которыми изобилует эта дорога, — «Богатырь» встал на свою вечную стоянку. Оттуда нас подбросили на грузовике до Лос-Анхелеса, где мы остановились в казарме пожарных, а на ночь перебрались в дом младшего лейтенанта чилийских вооруженных сил, который, похоже, остался очень доволен приемом, который ему оказали в Аргентине, и поэтому только и знал, что угощал нас. Это был наш последний день как «моторизованного» подразделения; дальше предстояло самое трудное: превратиться в подразделение «немоторизованное».

Добровольные пожарники, люди труда и прочие материи

Во всем Чили (думаю, без исключения) нет профессиональных пожарников, но не это причина того, что служба приходит в упадок, поскольку занять должность одного из командиров пожарных подразделений считается честью, которую оспаривают самые достойные и умелые люди города или района, где подобная служба имеется. И не подумайте, что это задача чисто теоретическая; по крайней мере, на юге страны пожары случаются достаточно часто. Не знаю, что тут влияет в первую очередь: то ли то, что большинство строений деревянные, то ли низкий культурный и материальный уровень населения, то ли еще какой-то дополнительный фактор; а может, и все вместе взятое. Однако факт остается фактом: за три дня, что мы прожили в казарме, случилось два больших пожара и один маленький (не претендую на то, что это среднестатистическая величина, но что было, то было).

Осталось только упомянуть, что, проведя ночь в доме упомянутого лейтенанта, мы решили сменить жилье, уступив просьбам трех дочерей ответственного за пожарные казармы; все три девушки были воплощением прирожденной грации чилиек, в которых во всех — будь они красивые или уродливые — есть нечто непринужденное, свежее, что пленяет мгновенно. Но я уклоняюсь от темы; нам отвели комнату, где мы могли поставить наши койки, на которых уснули по обыкновению беспробудным сном, — это и помешало нам услышать сирены. Дежурные добровольцы, не подозревавшие о нашем существовании, мгновенно выехали с автоматическими насосами, а мы продолжали спать, пока не наступил день, и только тогда узнали о происшествии. Мы настаивали на том, чтобы нам пообещали предоставить возможность участвовать в тушении следующего пожара, и нам действительно кое-что пообещали в этом смысле. Мы уже договорились с водителем грузовика, который за небольшую цену должен был через пару дней отвезти нас в Сантьяго, но при условии, что мы поможем в переезде, который происходил одновременно с перевозкой мотоцикла.
Мы по-прежнему представляли собой весьма популярную парочку, и у нас всегда находилась куча тем для разговоров с добровольцами и дочками коменданта, так что дни в Лос-Анхелесе пролетели незаметно. Однако по сей день для меня, когда я привожу в порядок прошлое, превращая его в курьезную прозу, символическим образом города остается ревущее пламя пожара: то был последний день, спокойно проведенный среди новых друзей, и после обильных возлияний, демонстрировавших прекрасное состояние духа, в каком они с нами прощались, мы завернулись в одеяла, собираясь спать, но тут же столь нами желанный надрывный вой сирен нарушил ночную тишину, призывая дежурных добровольцев; Альберто тоже вскочил со своей койки, как по команде. Скоро мы заняли свои места с подобающей случаю серьезностью возле насоса «Чили — Испания», который никого не потревожил своей длинной, жалобной сиреной, звучащей слишком часто, чтобы быть в новость.
Мазанка вздрагивала всякий раз, когда струя воды обрушивалась на ее объятый пламенем остов, в то время как едкий дым горящего дерева испытывал на прочность легкие стоически трудившихся пожарников, которые, перешучиваясь, защищали соседние дома струями воды и другими способами. Из единственной части дома, еще не объятой огнем, доносилось жалобное мяуканье кота, который, испугавшись огня, мяукал, не осмеливаясь проскользнуть через узкий проход, который еще оставляло ему пламя. Альберто заметил опасность, одним взглядом оценил ее и затем ловким прыжком выиграл у пламени двадцать сантиметров, таким образом спасши находившуюся в опасности кошачью жизнь. Пока он принимал бурные поздравления, глаза у него блестели от удовольствия из-под огромной каски, которую на него напялили.
Но все имеет конец, и Лос-Анхелес прощался с нами. Че Маленький и Че Большой (Альберто и я) очень серьезно в последний раз пожимали дружески протянутые к нам руки, пока грузовик, набирая скорость, двигался в сторону Сантьяго, везя в своем богатырском кузове покойного «Богатыря II».
В столицу мы прибыли в воскресенье. Первым делом мы пошли в гараж Остина, к хозяину которого у нас было рекомендательное письмо, и столкнулись с неприятным сюрпризом: гараж был закрыт, но в конце концов нам удалось оставить мотоцикл распорядителю, и мы продолжали в поте лица трудиться, чтобы оплатить часть нашего путешествия.
Переезд состоял из нескольких моментов: во-первых, что небезынтересно, из двух килограммов винограда, который мы, пользуясь отсутствием хозяев, умяли во мгновение ока; во-вторых, из появления последних и, следовательно, достаточно тяжелой работы; в-третьих, из открытия, сделанного Альберто и состоявшего в том, что помощник водителя — самовлюбленный, на грани приличий, тип; бедняга выиграл все пари, в одиночку унося больше мебели, чем мы и его хозяин вместе взятые («медвежья» сила особо почитается в простом народе).
Весьма недружелюбную физиономию — что простительно, поскольку было воскресенье — скорчил при виде нас консул, которого мы застали по чистой случайности, и он же отвел нам место для спанья во дворе, предварительно прочитав суровую филиппику касательно наших обязанностей как аргентинских граждан и т. п.; высшим проявлением великодушия с его стороны стало то, что он предложил нам двести песо, от которых мы отказались с высокомерным негодованием. Если бы он предложил их три месяца спустя — совсем другое было бы дело!
Сантьяго более или менее похож на Кордову. Ритм его жизни более быстрый, и транспорт играет значительно более важную роль, но здания, облик улиц, климат и даже лица прохожих напоминают наш средиземноморский город. Мы не успели хорошенько познакомиться с этим городом, поскольку времени у нас было в обрез и мы спешили переделать кучу всяких дел, требовавших решения до отъезда.
Перуанский консул отказывался выдать нам визу, ссылаясь на отсутствие ходатайства своего аргентинского коллеги, а тот, в свою очередь, отказывался выдать соответствующее ходатайство, поскольку, как он объяснял, нам придется очень тяжело на мотоцикле и нам не обойтись без помощи в дороге, в том числе и в посольстве (ангельское неведение — он даже понятия не имел, что мотоцикл уже преспокойно почил), но наконец смягчился и выдал нам въездную визу в Перу, за которую пришлось уплатить 400 чилийских песо — деньги для нас немалые.
В эти же дни в Сантьяго находилась ватерпольная команда «Сукия» из Кордовы, многие из участников которой были нашими хорошими друзьями, так что мы нанесли им визит вежливости, сыграли партию в карты и на ходу соорудили перекусон по-чилийски: «отведайте хлебца, съешьте сырку, выпейте еще винца и т. п.», после которых человек встает — если встает — только с помощью исключительного напряжения всей мускулатуры. На следующий день мы взобрались на холм Санта-Лусия — скалистое образование, вздымающееся в самом центре города и имеющее свою, особую историю, — мирно фотографируя город, как вдруг появилась цепочка «сукеистов», предводительствуемая красотками из пригласившего их клуба. Бедняги имели довольно бледный вид, так как сомневались, представить ли нас «видным дамам чилийского света» (что они в конце концов и сделали, причем примерно в тех же выражениях) или притвориться верблюдами — словом, вышли из затруднительного положения, сохранив «командный дух» и оставаясь нашими верными друзьями. Такими верными, какими могут быть люди, принадлежавшие к разным мирам в тот, необычный период нашей жизни.
Наконец настал великий день, когда две символические слезы стекли по щекам Альберто, и, отдав последнее приветствие валявшемуся на складе «Богатырю», мы выехали в Вальпараисо по великолепной горной дороге — лучшему, что цивилизация может предложить взамен подлинно природных зрелищ (читай — не стертых с лица земли рукой человека), — на грузовике, который уверенно поддержал наше отважное начинание.

Улыбка Джоконды

Здесь начинается новая часть наших приключений; до сих пор мы привыкли привлекать внимание зевак нашими необычными одеяниями и прозаичным видом «Богатыря», который своим прерывистым астматическим дыханием вызывал сострадание у наших хозяев, однако до определенной степени мы были и рыцарями с большой дороги. Мы принадлежали к дурно пахнущей «бродяжьей» аристократии и самим своим видом являли собственные визитные карточки, впечатлявшие лучше некуда. Теперь — нет, теперь мы были всего-навсего двумя поденщиками с «сидорами» за спиной, в одежде, покрытой дорожной гарью — единственным воспоминанием о нашем славном аристократическом прошлом. Водитель грузовика высадил нас у въезда, в верхней части города, и мы устало потащили свои тюки вниз по улице, сопровождаемые насмешливыми и равнодушными взглядами прохожих. Порт манил издалека своим блеском, тогда как море окликало во весь голос, темное и дружелюбное, и его едва уловимый запах заставлял раздуваться наши ноздри. Мы купили хлеба — того самого хлеба, который казался нам тогда таким дорогим и совсем дешевым, стоило нам забраться еще дальше, — и пошли вперед по улице. Альберто не скрывал своей усталости, я же, скрывая ее, чувствовал себя оттого ничуть не менее усталым, так что, добравшись до части берега, отведенной грузовикам и легковым автомобилям, мы с трагическими лицами набросились на распорядителя, цветисто повествуя о страданиях, перенесенных во время тяжелейшего перехода из Сантьяго.
Старик уступил и отвел нам место для спанья на досках в компании паразитов, чье научное название оканчивается на «хо- минис», но худо-бедно под крышей, и мы завалились спать — буквально набросились на сон, как голодный набрасывается на еду. Однако известие о нашем прибытии дошло до слуха нашего соотечественника, жившего в гостинице неподалеку, и он тут же пригласил нас — познакомиться. Познакомиться в Чили означает накормить и напоить собеседника, и никто из нас двоих не был расположен отказываться от манны небесной. Наш земляк демонстрировал глубокую солидарность с духом братского народа, и, соответственно, стол у него ломился от блюд из первосортной рыбы. Рыбы мы уже давно в глаза не видели, и вино было таким вкусным, а хозяин таким щедрым; итак, мы наелись до отвала, и на следующий день он снова пригласил нас к себе.
Харчевня «Джоконда» рано раскрывала для посетителей свои двери, и мы пили мате, болтая с хозяином, которого, казалось, очень заинтересовало наше путешествие. Нам не терпелось осмотреть город. Вальпараисо очень живописен; первоначальные постройки были воздвигнуты на берегу залива, но по мере роста город карабкался на выступающие в море холмы. Его причудливая архитектура  — уступами поднимающиеся цинковые крыши, связанные винтовыми лестницами и фуникулерами, — воплощает в себе красоту музея сумасшедшего дома по контрасту с разноцветными домишками, теряющимися на фоне голубовато-серых вод залива. С терпением паталогоанатомов мы принюхивались к грязным лестницам и проемам, болтали с нищими, которыми кишмя кишат улицы; мы вслушивались в глубинное биение городской жизни, вдыхали ее миазмы. Наши раздутые ноздри улавливают запах нищеты с каким-то садистским рвением.
Мы обошли стоявшие у пристани корабли — узнать, не отправляется ли какой-нибудь из них на остров Пасхи, однако новости оказались обескураживающими, так как в ближайшие полгода ни одно судно не выходило в том направлении. Нам оставалось утешаться смутными слухами, что самолеты совершают туда рейсы раз в месяц.
Остров Пасхи! Воображение сдерживает свой возносящийся полет и начинает кружить вокруг этого загадочного места: «Там иметь белого жениха для местных — почет». «1 км работа не волк, всем занимаются женщины, а мужчины знай себе едят, спят да их ублажают». Чудесный остров с идеальным климатом, идеальными женщинами, идеальной едой, идеальной работой — блаженно несуществующей. Подумаешь — задержаться там на годик, и по боку всю эту учебу, зарплату, семью и т п. Огромная лангуста подмигивает нам с витрины, с листьев салата, на которых она разлеглась, и всем своим видом говорит: «Я с острова Пасхи — оттуда, где идеальный климат, идеальные женщины…»
Мы терпеливо ждали у дверей «Джоконды» своего земляка, который «не подавал признаков жизни», и хозяин соблаговолил впустить нас, чтобы мы не перегрелись на солнце, и тут же угостил одним из своих великолепных завтраков из жареной рыбы и жиденького супчика. О нашем земляке мы больше не слышали за все время нашего пребывания в Вальпараисо, но зато сблизились с хозяином харчевни. Это был странный тип — томный, полный безмерной любви ко всякой живой твари — только ненормальной, — попадавшей в поле его зрения, однако с обычных клиентов драл три шкуры; таково, видимо, было его понимание своей профессии. За все время, что мы пробыли там, мы не заплатили ни сентаво, а он оказывал нам постоянные знаки внимания; «ты — мне, я — тебе», — такова была его излюбленная присказка, что не указывает на большую оригинальность, но может очень пригодиться в жизни.
Мы постарались установить прямой контакт с врачами из Петроуэ, но у них после возвращения к повседневным заботам совсем не оставалось времени, они ни разу не согласились на официальную встречу, однако нам удалось выследить их, и в тот день мы разделились: пока Альберто шел за ними по следу, я отправился навестить старую астматичку — посетительницу «Джоконды». На беднягу было жалко смотреть: в своей комнатушке она дышала кислым запахом застарелого пота и грязных ног, смешанным с пылью нескольких кресел — единственной обстановки в ее жилище. К астме добавилась регулярная сердечная недостаточность. В подобных случаях врач, сознающий свое полное бессилие перед средой, хочет изменить положение дел, хочет чего-то, что упразднило бы несправедливость, в данном случае — чтобы бедная старуха могла хоть изредка где-нибудь прислуживать, надрываясь, но не сгибаясь под жизненным бременем. Дело в том, что приспособление к среде приводит к тому, что в бедных семьях к человеку, не способному зарабатывать себе на существование, относятся с плохо скрываемой язвительностью; с этого момента он перестает быть отцом, матерью или братом, превращаясь в отрицательный фактор в борьбе за жизнь, и как таковой становится предметом ненависти со стороны здоровых родственников, которые воспринимают его болезнь как личное оскорбление. Здесь, в этих последних мгновениях жизни людей, которые не привыкли заглядывать дальше завтрашнего дня, коренится глубокая трагедия, общая для пролетариев всех стран; в этих умирающих глазах сквозит униженная просьба о прощении, а также зачастую безнадежная просьба об утешении, которая теряется в пустоте, как скоро затеряется и их тело в величии окружающего нас чуда. До коих пор будет оставаться незыблемым этот порядок вещей, основанный на абсурдном ощущении кастовости, на этот вопрос я ответить не могу, но пора правительствам уделять меньше времени пропаганде своих добродетелей и уделить больше, намного больше денег решению общественно полезных задач. В моих силах сделать для больной совсем немного: просто посоветовать приблизительную диету и выписать мочегонное и антиастматические порошки. У меня еще осталось несколько таблеток драмамина, и я даю их старухе. Когда я выхожу, меня преследует ее вкрадчивый голос и безразличные взгляды остальных членов семьи.
Альберто удалось поймать одного из врачей: завтра в девять утра надо быть в больнице. В комнатушке, которая служит одновременно кухней, столовой, мойкой, кормушкой и отхожим местом для кошек и собак, собралось довольно разнородное общество. Хозяин со своей прямолинейной философией, глухая и услужливая старуха донья Каролина, пьяный оборванец, уродливый дебил, двое более или менее нормальных клиентов и венчающая сборище старая сумасшедшая донья Росита. Беседа вращается вокруг довольно мрачной темы: о том, чему Росита была свидетельницей, — похоже, она единственная углядела момент, когда некий мужчина с большим ножом перерезал ее бедной соседке горло от уха до уха.
— А ваша соседка кричала, донья Росита?
—  Еще как! Да что же делать, как не кричать, когда с тебя чуть не заживо сдирают кону! И это еще не все, после этого он отволок ее на берег и бросил, чтобы ее смыло волной. Ах ты, господ и, прямо сердце надрывалось, сеньор, когда я слышала, как кричит эта женщина!
—  Почему вы не известили полицию, Росита?
— А зачем? Помните, что случилось, когда так же исполосовали ее двоюродную сестру? Я пошла в участок, чин чином, а мне сказали, что я сумасшедшая и чтобы я оставила свои глупости при себе, иначе запрут, вот так. Нет, больше я с этими людьми не связываюсь.
Немного погодя разговор переключается на «посланца Божия», который использует данные ему свыше силы, чтобы лечить глухоту, немоту, паралич и т. п., за что получает денежки. Похоже, дела у него идут не хуже, чем у других. Популярность подобных побасенок огромная, доверчивость людей— тоже, но что касается рассказа доньи Роситы, то над ним только спокойно сообща посмеялись.
Прием, оказанный нам врачами, был не очень-то любезным, но мы добились своего, получив рекомендательное письмо к Молинасу Луко, главе администрации Вальпараисо, и, попрощавшись со своими коллегами как можно более церемонно, сразу же отправились в интендантство. Наш коматозный вид произвел неблагоприятное впечатление на встретившего нас ординарца, однако он получил приказ впустить нас. Секретарь показал нам копию письма, которую они отправили в ответ на наше и где объяснялась вся неосуществимость наших намерений, поскольку между континентом и островом Пасхи курсирует единственное судно, которое отправится в очередной рейс лишь через год. Нас тут же провели в помпезно обставленный зал доктора Молинаса Луко, который любезно поприветствовал нас. Однако складывалось впечатление, что он воспринимает всю сцену как происходящую на театральных подмостках, настолько тщательно старался он выговаривать каждое слово своей роли. Воодушевился он только когда заговорил об острове Пасхи, который отобрал у англичан, доказав его принадлежность Чили. Он посоветовал нам держаться в курсе происходящего, так как через год он самолично отвезет нас туда.
— Хотя лично я никогда там не был, я всегда оставался на посту президента Общества друзей острова Пасхи, — сказал он нам, что прозвучало как молчаливое признание поражения на выборах Гонсалеса Виделы.
Выйдя, он приказал ординарцу принести собаку, и нашим удивленным взглядам предстал щенок, который справил свои нужды прямо на ковре вестибюля и теперь грыз ножку кресла. Возможно, собака побежала за нами, привлеченная нашим нищенским видом, а швейцары восприняли это как еще один несомненный признак нашего бесхозного состояния. Наверняка могу сказать только одно: едва бедное животное отстало от нас, как получило пару пинков и убежало с жалостным воем. Это было наше всегдашнее утешение — знать, что в мире есть существа, чье благополучие зависит от нашей опеки.
Теперь, вознамерившись избежать пустыни северного Чили, путешествуя морем, мы обошли все мореходные компании в поисках билетов. Капитан одного судна пообещал взять нас, если мы получим разрешение морских властей оплатить свое путешествие работой на борту. Конечно, ответ последовал отрицательный, и мы оказались в начале пути. Туг Альберто принял героическое решение, с которым я немедленно согласился: забраться на борт судна и спрятаться в трюме.
Но, чтобы все прошло как можно лучше, надо было дождаться наступления ночи, уговорить вахтенного матроса и следить за дальнейшим развитием событий. Мы сложили наши мешки, явно слишком большие для такого предприятия, сердечно, чуть ли не со слезами простились с обитателями «Джоконды» и, войдя в ворота порта, сожгли за собой все мосты к отступлению.

«Зайцы»

Без проблем пройдя таможню, мы отважно направились навстречу собственной судьбе. Выбранное нами суденышко, «Сан-Антонио», было центром лихорадочной деятельности порта, но, учитывая его небольшие размеры, ему не было необходимости вплотную приставать к пирсу, чтобы лебедки могли достать его, так что между пристанью и бортом судна было расстояние в несколько метров. Нам не оставалось ничего иного, кроме как ждать, пока судно подойдет поближе, чтобы подняться на борт, и мы принялись философски ждать подходящего момента, усевшись на свои мешки. В полночь рабочие сменились, и судно пристало вплотную, но капитан, некий субъект с неприветливым лицом, остался на пристани, наблюдая за входящим и выходящим персоналом. Лебедочник, с которым мы между делом подружились, посоветовал нам выждать другой момент, потому что характер у этого типа был собачий, и так началось наше длительное ожидание, продлившееся всю ночь, в течение которой мы по очереди согревались в лебедке — древнем приспособлении, работавшем на пару. Взошло солнце, а мы по-прежнему медали со своим багажом на пристани. Наши надежды подняться на борт развеялись почти окончательно, когда заявился капитан, а вместе с ним показались и новые сходни, бывшие в ремонте, так что установился постоянный контакт между «Сан-Антонио» и берегом. В этот момент, наученные лебедочником, мы со всей мыслимой непринужденностью поднялись на борт и расположились со своим барахлом поближе к офицерскому составу, заперевшись в уборной. Отныне наша задача свелась к тому, чтобы гнусавым голосом оповещать «нельзя» или «занято» в полудюжине ситуаций, когда кто-нибудь приближался к запертой двери.
Был уже полдень, и судно только что отчалило, но нашей радости заметно поубавилось, когда выяснилось, что уборная в самом деле заперта, и, по всей видимости, довольно давно, так что вонь стояла невыносимая, к тому же было очень жарко. Примерно к часу Альберто выблевал все содержимое своего желудка, а в пять, умирая с голоду и видя, что находимся в открытом море, мы предстали перед капитаном, дабы заявить о своем положении «зайцев». Капитан здорово удивился, вновь увидев нас, да еще при таких обстоятельствах, но, чтобы скрыть это от других офицеров, незаметно подмигнул нам и спросил громовым голосом:
— Вы что же думаете, чтобы стать пассажиром, достаточно залезть на первое же попавшееся судно? А о последствиях вы не подумали?
По правде говоря, мы вообще ни о чем не думали.
Капитан позвал слугу и приказал, чтобы он дал нам работу и что-нибудь поесть; очень довольные, мы тут же проглотили свои пайки; когда я узнал, что мне предстояло вычистить пресловутый нужник, кусок застрял у меня в горле, и, когда я спускался, протестуя сквозь зубы, провожаемый издевательским взглядом Альберто, которому дали поручение чистить картошку, признаюсь, мной овладело искушение забыть все написанное о духе товарищества и попросить другой работы. Какое такое они имеют право! Ведь это же он окончательно все там изгадил, а я теперь убирай!
После того как мы на совесть справились со своими обязанностями, капитан снова вызвал нас — на сей раз посоветовать, чтобы мы никому ничего не рассказывали, а он позаботится о том, чтобы в Антофагасте — конечном пункте назначения судна — с нами ничего не сделали. Он предоставил нам каюту офицера, бывшего в отпуске, и пригласил вечерком сыграть партию в канасту и пропустить по рюмашке. Проснувшись после освежающего сна, с полным сознанием правоты пословицы «утро вечера мудренее», мы с великим рвением принялись за работу, вознамерившись сторицей возместить стоимость своего проезда. Однако к полудню нам показалось, что мы уж слишком стараемся, а к вечеру мы окончательно уверились в том, что мы — парочка самых отъявленных идиотов. Мы думали было хорошенько выспаться, а затем немного поработать на следующий день и — святое дело — постирать грязное белье, но капитан снова пригласил нас перекинуться в картишки, и на этом наши благие порывы прекратились.
Слуга, кстати сказать довольно противный тип, потратил почти час, чтобы заставить нас подняться и приняться за работу. Мне было поручено вымыть палубы керосином — дело, на которое я потратил весь день, так его и не закончив; Альберто же обосновался на кухне, где хватал все подряд, мало заботясь о том, что именно, лишь бы набить себе утробу.
Вечером, после изнурительных партий в канасту, мы смотрели на бескрайнее море, игравшее бело-зелеными бликами, облокотясь о борт и стоя рядом, но очень далекие друг от друга, каждый в собственном самолете поднимаясь в стратосферу мечты. 1 км мы поняли, что наше призвание, наше подлинное призвание в том, чтобы вечно бродить по дорогам и плавать по морям этого мира. Быть вечно любопытными, глядя на все, что ни попадется нам на глаза. Обнюхивать все уголки, но при этом оставаться слабаками, нигде не пускать корни и не докапываться до глубинной сути; хватит с нас и периферии. Пока мы обсуждали эти сентиментальные темы, которые нашептывало нам море, вдали, на северо-востоке, замелькали огни Антофагасты. Таков был конец нашего «заячьего» приключения или по крайней мере конец этого приключения, поскольку судно возвращалось в Вальпараисо.

На этот раз — провал

Я вижу его сейчас как живого — пьяного капитана, пьяного, как и все офицеры, и усатого хозяина соседнего судна с кисло- хмурым выражением на лице — вино оказалось невкусным. И слышу раскатистый хохот всех присутствующих, слушавших рассказ о нашей одиссее. «Настоящие звери, уж ты поверь. И они теперь точно на твоем судне, сам увидишь, когда выйдешь в открытое море». Это или что-то в этом роде мимоходом сказал капитан своему коллеге и другу. Но мы и знать ничего об этом не знали, оставался час до того, как судно пристанет к берегу, и мы прекрасно устроились, заваленные ароматными дынями, которые лопали так, что за ушами трещало. Мы говорили о том, какие они лихие ребята, эти морячки, ведь с помощью одного из них нам удалось проникнуть на судно и спрятаться в таком надежном месте, как вдруг услышали сердитый голос и увидели усы, которые, вынырнув невесть откуда, показались нам больше, чем были на самом деле, и привели нас в состояние, близкое к панике. Подчистую выеденные дынные шкурки длинной цепочкой плыли по спокойному морю. Что было дальше — стыдно рассказывать.
— Я тут маленько подзаблудился, ребята,  — говорил потом моряк, — но увидел дыни и включил свой брандспойт на полную, думаю, вам мало не показалось. Плохое вино у вашего капитана, ребята. — И потом (как бы устыдившись): — Эй, не налегайте так на дыни, парни!
Один из наших старых приятелей с «Сан-Антонио» резюмировал свои философские рассуждения в следующей изысканной фразе:
— Эх, мудаки вы мудаки, и мозги у вас мудацкие. Кончали бы свои мудачества, не то совсем умудохаетесь.
Примерно так мы и поступили: сложили свои манатки и отправились в Чукикамату, на знаменитые медные рудники.
Но заняло это все не один день. Один можно взять в скобки — когда мы просили у администрации рудника разрешения посетить его, а наши знакомые моряки устроили нам вдохновенные проводы.
Лежа в скудной тени телеграфных столбов, в начале выжженной дороги, ведущей к залежам, мы добрую часть дня обменивались криками, пока на горизонте не появился астматический силуэт грузовичка, который довез нас до половины пути — городка под названием Бакедано.
Там мы подружились с супружеской парой чилийских рабочих, которые были коммунистами. При свете свечи, которую мы зажгли, чтобы выпить мате и съесть кусок хлеба с сыром, резкие черты рабочего привносили в наш ужин таинственную и трагическую ноту; своим простым и выразительным языком он рассказал о трех месяцах, проведенных в тюрьме, о голодной жене, которая сопровождала его как сама воплощенная верность, о своих детях, которых пришлось оставить в доме набожного соседа, о бесплодных странствиях в поисках работы, о загадочно исчезнувших товарищах, которых, как поговаривали, пустили на корм рыбам. Закоченевшие от холода супруги, ночью, в пустыне, прижавшиеся друг к другу, были живым воплощением пролетариата всех стран. У них не было даже жалкого одеяла, чтобы укрыться, поэтому мы отдали им одно из наших, а в другое кое-как закутались сами. Это была, пожалуй, самая холодная ночь, но в то же время я чувствовал, что волей-неволей немного породнился с этими странными для меня представителями рода человеческого…
В восемь утра нам удалось остановить грузовик, который довез нас до городка Чукикамата, и мы расстались с семьей, собравшейся ехать дальше, на горные серные рудники; туда, где климат такой скверный, а условия жизни такие тяжкие, что никто не требует рабочего удостоверения и не спрашивает, каковы ваши политические взгляды. Единственное, что берется в расчет, это энтузиазм, с которым рабочий собирается гробить себя взамен на крохи, которые позволяют ему выжить.
Несмотря на то что силуэты наших знакомых растаяли вдали, перед глазами у нас стояло до странности решительное лицо мужчины и вспоминалось его простодушное приглашение:
— Приезжайте, товарищи, пообедаем вместе, приезжайте, я ведь тоже праздношатающийся. — За этими словами угадывалось его глубокое презрение к паразитизму, который он усматривал в нашем бесцельном бродяжничестве.
В действительности против таких людей почти не принимают репрессивных мер. Не считая опасности, которую представлял или не представлял для жизни здорового коллектива «коммунистический червяк», зародившийся сам собой, речь шла о протесте против вечного голода, превратившемся в любовь к этому странному учению, суть которого он никогда не мог понять, но лозунг которого «хлеб голодным» был ему доступен, мало того, наполнял смыслом его существование.
С другой стороны были хозяева, светловолосые и румяные, умелые и нагловатые администраторы, обращавшиеся к нам на своем ломаном языке:
— Это город не туристический, я дам вам гида, который покажет вам все установки за полчаса, а потом, будьте так добры, не беспокойте нас больше, потому что у нас очень много работы.
Надвигалась забастовка. И проводник, верный пес своих хозяев-янки, говорил нам: «Безмозглые гринго, теряют на забастовке тысячи песо в день, из-за того что отказывают в грошовой надбавке бедным рабочим; вот когда выберут моего генерала Ибаньеса, всему этому придет конец». Ему вторил мастер с душой поэта: «А вот знаменитые уровни, которые позволяют использовать весь минерал. Многие, вроде вас, расспрашивали меня о разных технических деталях, но редко кто интересовался, скольких жизней это стоило, да я бы и ответить не смог, но большое спасибо за вопрос, господа доктора».
Холодное умение и бессильная злоба рука об руку спускаются в великий рудник, помимо ненависти объединенные общей необходимостью выжить и следить друг за другом; посмотрим, настанет ли день, когда какой-нибудь шахтер с удовольствием возьмет кайло и пойдет отравлять свои легкие, сознательно этому радуясь. Говорят, что там, откуда долетают красные языки пламени, озаряющие мир, это так. Я не знаю.

Чукикамата

Чукикамата похожа на сцену в духе современной драмы. Нельзя назвать ее некрасивой, но красота эта лишена изящества, она подавляет и холодна как лед. Когда приближаешься к руднику, то кажется, что все окружающее сосредоточилось здесь, чтобы вызвать у человека ощущение удушья. После двухсот километров пути наступает момент, когда слабый зеленый мазок, которым деревушка Калама вторгается в серое однообразие, воспринимается с шумной радостью, как оазис в пустыне. И какой пустыне! Климатологический наблюдательный пункт, расположенный в Монтесуме, неподалеку от «Чуки», квалифицировал здешний климат как самый сухой в мире. Без единого кустика, который мог бы вырасти на этих селитряных землях, холмы, беззащитные перед яростью ветров и дождей, изогнули свои серые, преждевременно состарившиеся в борьбе со стихиями хребты, покрытые старческими морщинами, не соответствующими их геологическому возрасту. Сколько их, составляющих эскорт своего знаменитого собрата, хранят в своем чреве похожие богатства, ожидающие, пока железные челюсти механизмов не пожрут их недра с неизменной приправой в виде человеческих жизней — жизней тех безымянных бедолаг, которые гибнут в этой битве в тысяче ловушек, которыми природа окружила свои сокровища, с одной лишь единственной мечтой — заработать себе на кусок хлеба.
Чукикамата в основном состоит из медноносного холма, чья огромная туша изборождена шахтами двадцатиметровой глубины, откуда добытая медь легко перевозится вагонетками. Особое строение жилы требует произведения всех работ под открытым небом, позволяя промышленное использование минерала, содержащего не менее 1 % меди. Каждое утро часть холма подрывают динамитом, и большие механические черпалки грузят продукт, который по железной дороге отвозят на мельницы, где дробят. Этот помол осуществляется в три стадии, после которых продукт превращается в щебенку. Затем ее подвергают обработке сернистой кислотой, которая извлекает медь в виде сульфата, образуя также медносодержащий хлорид, а он после обработки на старой мельнице для железной руды превращается в хлорид железа. Оттуда жидкость перевозят в так называемый «зеленый дом», где раствор медного сульфата разливается в огромные чаны, и в течение недели через него пропускают ток напряжением 30 вольт, что вызывает электролиз соли, а медь оседает на тонких пластинах того же металла, предварительно образовавшегося в других цистернах с обогащенным раствором. Через пять-шесть дней пластина готова к переплавке; раствор потерял от 8 до 10 граммов сульфата на литр и вновь обогащается новыми порциями продукта. Пластины помещают в печи, где после 12 часов обжига при температуре более 2 000 градусов они превращаются в слитки весом по 350 фунтов. Каждый вечер в Антофагасту спускается состав из 45 вагонов, перевозящих более 20 тонн меди каждый — результат дневной выработки.
Таков сжато и ненаучно описанный производственный процесс, позволяющий существовать в Чукикамате населению в 3 000 человек, подверженному сильной текучке; но таким образом минерал добывается только в состоянии окиси. Чилийская горнодобывающая компания пристроила еще один цех, чтобы использовать минерал в форме сернистых соединений. Этот цех или, скорее сказать, завод, самый большой в мире в своем роде, оборудован двумя дымовыми трубами высотой 96 метров каждая и утилизирует почти всю продукцию за ближайшие годы, в то время как старый работает в замедленном режиме, поскольку слой минерала в состоянии окиси истощается. Чтобы покрыть необходимость литейного процесса, уже накоплен огромный запас материала-сырца, который начнут обрабатывать, начиная с 1954 года, когда заработает завод.
Чили производит 20 % от общего количества меди в мире, и в момент предвоенной неопределенности, когда этот металл приобрел жизненную важность, будучи незаменим при изготовлении некоторых типов орудия массового уничтожения, в стране развернулась настоящая битва между сторонниками национализации рудников, сплотившими левые группировки и националистов, и теми, кто, основываясь на идеале свободного предпринимательства, считал, что предпочтительнее иметь хорошо управляемый рудник (пусть даже это управление осуществляется руками иностранцев), чем допустить сомнительное управление со стороны правительства. Действительно, Конгресс выступил с несколькими суровыми обвинениями в адрес компаний, имеющих свои концессии на территории Чили, — обвинениями, вскрывающими националистические притязания на собственную продукцию.

Каков бы ни был исход сражения, было бы неплохо, если бы люди не забывали урок, о котором свидетельствуют расположенные при рудниках кладбища, пусть даже там покоится лишь малая часть огромного количества людей, погубленных обвалами, кремнеземом и адским климатом гор.

Засушливые километры

Двигаться пешком по лежащей перед нами пустыне без фляжки воды само по себе было серьезной проблемой, однако мы беспечно углубились в эту пустынную местность, оставив позади шлагбаум, отмечавший границу города Чукикамата. Наш шаг был пружинистым и размашистым, пока мы находились в пределах видимости обитателей городка, но затем безлюдье голых Анд, немилосердно палившее наши головы солнце, плохо распределенный и еще хуже закрепленный груз вещевых мешков вернули нас к действительности. До какой степени было героическим наше положение, как определил его один из карабинеров, мы не понимали, но мало-помалу начинали подозревать, и, думается, не без осознания того, что окончательное суждение должно было сопровождаться прилагательным «глупый».
Через два часа, пройдя самое большее десять километров, мы выбросили белый флаг и устроили привал в тени придорожного знака, указывавшего бог весть куда, это было единственное, что хоть как-то могло укрыть нас от лучей солнца. Там мы и провели весь день, пристыженные тем, что укрываемся на клочке тени от солнечного удара.
Литр воды, который мы прихватили с собой, быстро закончился, и к вечеру, с пересохшими глотками, полностью сломленные, мы направились к будке сторожа.
В ней мы и провели ночь, укрывшись в глубине лачуги, где довольно сильный огонь поддерживал сносную температуру, несмотря на холод снаружи. Сторож с подлинно чилийской любезностью, уснащаемой бесконечными присказками, поделился с нами своим ужином — скудным после длившегося весь день поста, но все же это было лучше чем ничего.
Рано утром следующего дня мимо проехал грузовичок табачной компании, который подвез нас поближе к пункту нашего назначения, но тогда как дальше они собирались ехать прямо до порта Токопилья, мы предполагали свернуть на север, чтобы попробовать добраться до Илаве, поэтому нас оставили на перекрестке. Мы бодро зашагали, чтобы дойти до дома, который, как нам было известно, расположен в восьми километрах, но посередине пути почувствовали, что устали, и решили остановиться на сиесту. Натянув одеяло между телеграфным столбом и камнем на обочине, мы легли, наполовину оказавшись в турецкой бане, в то время как ноги припекало солнце.
Через два-три часа сиесты, когда каждый из нас потерял литра по три воды, по дороге проехал маленький «форд», в котором сидели развалясь трое благородных горожан, пьяных в стельку и горланивших народные песни. Это были забастовщики с шахты Магдалена, заранее праздновавшие триумф народного дела. Перепившиеся шахтеры ехали до ближайшей станции, где нас и высадили. 1 км мы увидели разношерстную команду, гонявшую футбольный мяч, так как скоро им предстояла встреча с серьезным соперником. Альберто вытащил из мешка пару тапочек и начал усиленно проводить тренерскую работу. Результат оказался впечатляющим: нас записали в команду на встречу, которая должна была состояться в ближайшее воскресенье; плюс кое-какие деньги, дом, еда и транспорт до Икике.
Через два дня настало воскресенье, ознаменованное блистательной победой команды, в которой мы играли оба, и жареной козлятиной, которую Альберто приготовил так, чтобы поразить присутствующих чудесами аргентинского кулинарного искусства. Оставшиеся два дня мы посвятили посещению очистительных нитратных установок, которых в этой части Чили огромное количество.
На самом деле добывать полезные ископаемые в этой части света не стоит большого труда. Надо лишь снять верхний слой земли, который и содержит минералы, и загрузить его в большие чаны, где он подвергается не очень сложному процессу сепарации, в результате чего извлекают нитраты, нитриты и йод, содержащиеся в смеси. Кажется, первыми разработчиками месторождения были немцы, но затем фабрики у них отняли, и сейчас владельцами являются по большей части англичане. Две самые большие установки по выработке и числу занятых рабочих в данный момент бастовали и располагались к югу от нашего маршрута, поэтому мы решили не посещать их. Вместо этого мы посетили довольно большое заведение, «Ла Виктория», перед входом в которое лежит глыба, указывающая место, где погиб знаменитый уругвайский гонщик Эктор Супиччи Седее, сбитый другим гонщиком в момент, когда он пополнял свои запасы.
Пересаживаясь из грузовика в грузовик, мы приехали наконец в Икике, укрытые нежным покрывалом из люцерны, которую вез грузовик, подбросивший нас сюда. Когда мы приехали, солнце светило нам в спину, отражаясь в море чистейшей синевы, каким оно бывает только в это время дня: все вместе напоминало картинку из «Тысячи и одной ночи». Подобно волшебному ковру-самолету, грузовик стал спускаться в окружающие порт карьеры, и город надвинулся на нас, открывшись весь как на ладони.
В Икике не было ни аргентинских, ни каких-то иных судов, поэтому оставаться в порту было совершенно бесполезно, и мы решили тормознуть первый же грузовик, который направлялся в Арику.

Прощай, Чили

Долгие километры пути от Икике до Арики проходят череду постоянных подъемов и спусков, и голые плоскогорья сменяются долинами, по дну которых бегут узенькие речушки, — воды в них едва хватает, чтобы по берегам могли расти чахлые деревца. В этих исключительно засушливых степях днем стоит испепеляющая жара, но к вечеру становится намного прохладнее, что, с другой стороны, характерно для любого пустынного климата; в этих краях по-настоящему впечатляет мысль о Вальдивии, который с горсткой своих людей проезжал по 50–60 километров без единой капли воды или хотя бы кустика, в тени которого можно было бы укрыться в самые жаркие часы. Знание мест, где проезжали эти конкистадоры, автоматически превращает подвиг Вальдивии и его людей в один из наиболее впечатляющих эпизодов испанской колонизации, безусловно превосходящий деяния тех, кто остался в истории Америки лишь потому, что более удачливые деятели в конце своих военных авантюр завоевывали богатейшие царства, превращавшие в золото пот конкисты. Действия Вальдивии представляют собой никогда и никем не описанное страстное желание человека найти место, где он мог бы использовать свой неопровержимый авторитет. Фразу, приписываемую Цезарю, о том, что он предпочел бы быть первым в скромной альпийской деревушке, чем вторым в Риме, с меньшей выспренностью, но с гораздо большим правом можно применить к эпопее завоевания Чили. Если неукрощенный арауканец рукой Кауполикана отнял жизнь конкистадора, то вряд ли его последние мгновения походили на смерть затравленного зверя. Не сомневаюсь, что, припоминая прожитую жизнь, Вальдивия нашел в ней полное оправдание своей гибели как самодержавного повелителя воинственного народа, поскольку принадлежал к тому особому типу людей, которые появляются через определенные промежутки времени и в которых неограниченные авторитет и власть суть неосознанное стремление, иногда заставляющее казаться естественными перенесенные ради него муки.
Арика — небольшой симпатичный порт, еще не утративший памяти о своих прежних хозяевах, перуанцах, — образует нечто вроде переходного пункта между двумя странами, такими различными, несмотря на географическое соседство и общие корни.
Холм со срезанной верхушкой, гордость города, поднимается над ним всей своей впечатляющей массой на стометровую высоту. Пальмы, жара и субтропические фрукты, которыми торгуют на рынках, делают Арику похожей на нечто вроде карибского города, полностью отличного от своих сородичей, расположенных несколько южнее.
Врач, выказавший нам все презрение, какое зажиточный и экономически стабильный буржуа может испытывать к парочке бродяг (пусть и с научным званием), разрешил нам заночевать в городской больнице. Рано утром мы поспешили покинуть это малогостеприимное место, чтобы направиться прямо к границе и ступить на территорию Перу. Прежде чем исчезнуть, мы на прощанье искупались в Тихом океане (с мылом, мочалкой и прочими делами), отчего в Альберто проснулось давно дремавшее желание съесть какого-нибудь морского моллюска. И мы начали мирно искать на берегу съедобные ракушки и разные водоросли.
Наконец мы съели нечто желеобразное и соленое, но это не утолило нашего голода, не удовлетворило причуды Альберто и не принесло нам никакого, даже мальчишеского удовольствия, поскольку желе, больше похожее на слюни, было достаточно неприятно на вкус, а в чистом виде, без приправы, и того хуже.
Отобедав, мы вышли в свое обычное время, чтобы по берегу дошагать до границы; однако нас подсадила какая-то курносая девчонка, и до погранзаставы мы добрались с полным комфортом. 1 км мы встретили таможенника, который работал еще на границе с Аргентиной, поэтому, зная и понимая нашу страстную любовь к мате, дал нам кипятку, больито и, что самое главное, машину, которая должна была довезти нас до Такны. Крепко пожав нам руки и повторив выспренний набор общих мест об аргентинцах в Перу, на другой стороне границы нас любезно встретил командир перуанского погранотряда, и мы попрощались с гостеприимной землей Чили.

Чили — взгляд издалека

Ведя эти путевые заметки со всем пылом первопроходца, по свежим следам пережитого, я записал несколько экстравагантных мыслей и в целом, полагаю, был весьма далек от научно обоснованных суждений. Так или иначе сейчас, когда прошло уже больше года, я не смог бы передать свое сиюминутное представление о Чили; предпочитаю поэтому обобщить написанное ранее.
Начнем с того, что касается нашей специальности — медицины: общее состояние чилийского здравоохранения оставляет желать много лучшего (потом я узнал, что оно намного превосходило подобное же состояние в других странах, с которыми мне довелось познакомиться). Полностью бесплатные больницы крайне немногочисленны, и в них можно увидеть такого рода объявления: «Почему вы жалуетесь на недостаток внимания, если никак не содействуете поддержанию этой больницы?» Кроме того, на севере обычно оказывают бесплатный уход, но здесь пальму первенства крепко удерживают пенсионеры; начиная с тех, кто получает смехотворно маленькие пенсии, — что правда, то правда, — до подлинных монументов узаконенному воровству. На руднике Чукикамата рабочие, пострадавшие в результате несчастного случая или больные, получают медицинский уход и больничную помощь за пять чилийских эскудо в день, но люди, напрямую не связанные с фабрикой, платят в день от 300 до 500 эскудо. Больницы бедные, повсюду нехватка медикаментов и соответственно оборудованных палат. Мы видели плохо освещенные и даже грязные операционные, причем не где-нибудь в деревушках, а в самом Вальпараисо. Инструментария не хватает. Уборные очень грязные. Понятия о санитарии в народе самые примитивные. В Чили существует (позже я видел это практически по всей Америке) привычка выбрасывать использованную гигиеническую бумагу не в унитазы, а на улицу, на пол или в поставленные для этого ящики.
Социальное положение народа в Чили хуже, чем в Аргентине. Вдобавок к низким заработкам, на юге существует еще и недостаток рабочих мест, а социальная защита очень слаба (однако намного лучше, чем на севере Южной Америки), что вызывает повальную чилийскую эмиграцию в Аргентину в поисках обетованной страны золотых россыпей — миф, который умелая политическая пропаганда успела внушить обитателям западной стороны Анд. На севере рабочим медных, селитряных, серных, золотых и прочих рудников платят больше, но жизнь здесь намного дороже, часто не хватает предметов первой необходимости, а климатические условия в горах очень суровые. Помнится, как выразительно пожимал плечами начальник рудника в Чукикамате, отвечая на мои вопросы о компенсациях, выплаченных семьям 10 ООО или более рабочих, похороненных на местном кладбище.
Картина политической жизни очень запутанная (об этом уже писалось в связи с выборами, победу на которых одержал Ибаньес), есть четыре претендента на пост главы правительства, среди которых, похоже, лидирует Карлос Ибаньес дель Кампо; это отставной военный с диктаторскими замашками и политическими взглядами, похожими на взгляды Перона, успевшего внушить народу мечту о «твердой руке». Действия его связаны, в первую очередь, с Народно-социалистической партией, к которой присоединяются более мелкие фракции. На втором месте, с моей точки зрения, находится Педро Энрике Альфонсо, официозный кандидат, ведущий двурушническую политику: он хочет дружить с американцами и в то же время заигрывает с другими политическими партиями. Правые силы возглавляет Артуро Матте Ларраин — важная персона, зять покойного президента Алессандри, — рассчитывающий на поддержку всех реакционных сил населения. На последнем месте Сальвадор Альенде, кандидат Народного фронта, пользующийся поддержкой коммунистов, которые потеряли 40 ООО избирательных голосов — число лиц, лишенных права голосования за принадлежность к этой партии.
Возможно, сеньор Ибаньес будет проводить политику латиноамериканизма и опираться на тех, кто ненавидит Соединенные Штаты, чтобы добиться популярности в народе и национализации медных и прочих рудников (информация об огромных залежах, которыми американцы владеют в Перу, практически готовые начать их разработку, значительно поколебала мою уверенность в том, что национализация этих рудников возможна, по крайней мере в ближайшее время), завершить национализацию железных дорог и т. п., а также в значительной степени увеличить аргентинско-чилийский товарооборот.
Как страна Чили предоставляет экономические возможности любому человеку доброй воли, который не принадлежит к пролетариату, иными словами, обладает определенной культурной и технической подготовкой. На своей территории Чили располагает достаточным поголовьем скота (прежде всего овец) и посевами злаковых культур, чтобы самой обеспечить себя, а также необходимым количеством полезных ископаемых, чтобы превратиться в мощную промышленную страну, — в недрах ее содержатся залежи железа, меди, каменного угля, олова, золота, серебра, марганца, селитры. Главная задача состоит в том, чтобы дать хорошего пинка не слишком-то удобному соседу-янки, и задача эта, по крайней мере на данный момент, кажется циклопической, учитывая количество инвестированных долларов и легкость, с какой янки могут осуществлять эффективное экономическое давление, когда их интересы оказываются под угрозой.

Тарата — новый мир

Всего несколько метров отделяло нас от поста жандармерии, обозначающего границу городка, и наши вещевые мешки давили нам на плечи, как будто груз их увеличился во сто крат. Солнце припекало, и, как всегда, мы были слишком укутаны для этого времени суток, хотя потом нам предстояло мерзнуть. Дорога быстро шла в гору, и скоро мы достигли вершины пирамиды, видной из города и сооруженной в честь павших в войне против Чили. Тут мы решили сделать наш первый привал и попробовать остановить какой-либо из проезжавших мимо грузовиков. Впереди виднелись только голые холмы, почти без единого кустика; мирная Такна стала маленькой, едва различимой со своими немощеными улицами и красными черепичными крышами. Нам повезло с первой же машиной: мы робко проголосовали, и, к нашему удивлению, шофер притормозил прямо напротив нас. Уполномоченный вести переговоры Альберто в наизусть знакомых мне выражениях объяснил смысл нашего путешествия и попросил, чтобы нас подбросили; водитель утвердительно кивнул и показал, чтобы мы залезали назад, где уже сидела компания индейцев; взвалив на плечи багаж и вне себя от радости, мы уже приготовились было вскарабкаться в кузов, когда шофер снова нас окликнул:
— Учтите, отсюда до Тараты — пять солей.
Альберто в ярости спросил, зачем же он соглашался, если мы просили подвезти нас бесплатно. Что такое бесплатно, шофер представлял себе слабо, но что до Тараты — пять солей, усвоил твердо…
«Теперь все время так будет», — сказал Альберто, вложив в эту простую фразу всю злость, которую он накопил против меня, выступившего с мыслью идти пешком и ловить попутки по дороге, а не поджидать их в городе, как хотелось ему. В этот момент дилемма была простой: либо мы возвращаемся и тем самым признаем свое поражение, либо идем дальше, что бы ни случилось. Мы выбрали последнее и снова зашагали вперед. То, что мы поступили не вполне благоразумно, яснее ясного доказывало солнце, которое явно клонилось к горизонту, а также полное отсутствие признаков жизни. Однако мы предположили, что в такой близи от города должен попасться хоть какой-нибудь домишко, и, вдохновляемые этой иллюзией, продолжили движение.
Уже совсем стемнело, а мы так и не обнаружили никакого жилья, но самое скверное, что у нас не было воды, чтобы приготовить что-нибудь поесть или заварить мате. Становилось все холоднее; пустынный климат и то, что мы поднялись на такую высоту, лишь усугубили нашу злость и отчаяние. Тяжким грузом навалилась усталость. Мы решили расстелить одеяла прямо на земле и проспать до утра. Одеяла мы достали на ощупь, поскольку безлунная ночь была очень темной, и укутались, как смогли. Через пять минут Альберто сообщил, что весь закоченел, и я ответил, что, пожалуй, еще больше мог закоченеть только я. Так как это не был конкурс холодильников, мы решили бросить вызов нашему отчаянному положению, найти хоть какой-нибудь хворост, чтобы развести небольшой костер, и принялись шарить кругом. Результат был практически равен нулю: сообща мы насобирали охапку веток, которой хватило только на то, чтобы разжечь жалкий костерок. Голод, а еще больше холод терзали нас до такой степени, что мы уже не могли просто лежать, глядя на дотлевающие угли нашего костра. Пришлось сниматься с якоря и двигаться дальше в темноте.
Сначала, чтобы согреться, мы пошли бодрым, быстрым шагом, но очень скоро стали задыхаться. Я чувствовал, как под курткой по телу бежит пот, однако ноги закоченели до бесчувственности, и дувший в лицо ветерок был острым, как лезвие ножа. Через два часа мы практически выдохлись, стрелки показывали 12.30 ночи. По самым оптимистичным расчетам, до утра оставалось еще пять часов. Новая уловка, еще одна попытка согреться и уснуть, закутавшись в одеяла. Через пять минут мы вновь пустились в путь. Была еще глубокая ночь, когда вдали засветились фары; особенно радоваться было нечему, учитывая минимальные шансы, что нас подсадят, но по крайней мере можно будет разглядеть дорогу. Так и случилось: грузовик проехал мимо, безразличный к нашим истеричным призывам, и его передние фары высветили окружавшую нас бесплодную пустошь, без растительности и домов. Потом все смешалось, каждая минута тянулась дольше, чем предыдущая, а последующие казались часами. Два или три раза далекий собачий лай внушал нам слабую надежду, но в глухой ночи ничего не было видно, и собаки умолкали, либо лай доносился с какой-то другой стороны.
В шесть утра в сером свете зари мы различили на обочине дороги два ранчо, стоявшие бок о бок. Последние метры мы словно пролетели по воздуху. Никогда еще, как нам показалось, нас не принимали с такой любовной заботой, никогда хлеб и сыр, купленные нами, не были такими вкусными, а мате — таким бодрящим. Д ля этих простых людей, перед которыми Альберто на разные лады жонглировал своим званием «доктора», мы были кем-то вроде полубогов. Причем полубогов, прибывших не откуда-нибудь, а из самой Аргентины — чудесной страны, где живут Перон и его жена, Эвита, где у бедных есть все, что есть у богатых, и индейцев не эксплуатируют и не обращаются с ними так жестоко, как в этих краях. Нам пришлось ответить на тысячу вопросов, касающихся нашей родины и жизни там. Еще чувствуя пробирающий до костей ночной холод, мы представляли себе Аргентину как некое благословенное видение, как прошлое, усыпанное розами. Любовно и заботливо сопровождаемые цивилизованными индейцами, мы спустились к пролегавшему поблизости пересохшему руслу какой-то речушки, расстелили там свои одеяла и уснули, обласканные лучами восходящего солнца.
В полдень мы снова пустились в путь, укрепив свой моральный дух и позабыв о злоключениях прошлой ночи, чтобы последовать совету старого Вискачи. Однако дорога была неблизкая, и в пути постоянно что-нибудь происходило. В пять часов пополудни мы остановились передохнуть, безучастно разглядывая очертания приближающегося грузовика; небось, как всегда, он перевозит самое выгодное — человеческий скот. Вдруг грузовик останавливается, и мы видим жандарма из Такны, который любезно приветствует нас и приглашает садиться; само собой, повторять приглашение дважды не пришлось. Аймары смотрят на нас с любопытством, но не осмеливаются ничего спросить. Альберто заводит разговор с некоторыми из них, которые очень плохо говорят по-испански. Грузовик продолжает свой путь по холмам, окруженным совершенно вымершим ландшафтом, где разве что заросли колючего и чахлого щавеля придают окружающему живой вид. Но вдруг жалобный звук, с которым грузовик преодолевает очередной подъем, сменяется вздохом облегчения, и вот мы уже катим по ровной дороге.
В этот момент мы въезжаем в город Эстаке, и открывшаяся перед нами панорама поистине чудесна; наши восхищенные взгляды впиваются в лежащий вперед и пейзаж, и мы тут же пытаемся выяснить, что к чему, но аймары вряд ли понимают нас и только лопочут что-то на своем испанском, что придает окружающему еще большую эмоциональность. Перед нами — легендарная долина, остановившаяся в своем развитии уже много веков назад и которую сейчас дано видеть нам, счастливым смертным, до последней клетки пропитанным цивилизацией XX века. Горные акведуки — те самые, которые инки заставляли прорывать своих подданных для их же блага, — ведут в долину, образуя тысячи мелких каскадов и пересекаясь с дорогой, которая спускается вниз по спирали; впереди низкие облака скрывают вершины гор, но в отдельные просветы виден снег, падающий на высокие пики и мало-помалу убеляющий их. Различные посадки, сделанные местными жителями, аккуратными грядами спускаются по горным склонам, расширяя наши ботанические познания: здесь и ока, и кинуа, и каниуа, и рокото, и маис, посадки которых непрерывно сменяют друг друга.
Люди, в таких же оригинальных одеяниях, как и те, что ехали в грузовике, здесь предстают в своем естественном окружении; на них неширокие пончо из обыкновенной шерсти приглушенных тонов, штаны в обтяжку, доходящие только до середины икр, и самодельные сандалии из тростника или старых автомобильных покрышек. Впивая все окружающее жадным взором, мы между тем спускаемся в долину, пока не въезжаем в Тарату, что на языке аймаров означает «пропасть» или «слияние», и, надо сказать, название это вполне уместно, так как здесь — точка схождения огромного У, образуемого горными цепями, охраняющими Тарату. Это старый тихий городишко, где жизнь течет по тому же руслу, что и много веков назад. Его колониальная церковь, должно быть, настоящая архитектурная жемчужина, так как в ней, помимо возраста, заметно сочетание привозного, европейского искусства с духом индейцев этих краев.
На узких улочках города, возле домов, облицованных камнем на местный манер, с огромными перепадами высот, — индейские женщины с детьми в заплечных торбах… Короче, при таком обилии всего типичного, в воздухе ощущается веяние времен, предшествовавших испанскому завоеванию; но те, кого мы сейчас видим перед собой, уже не тот гордый народ, постоянно восстававший против владычества инков и вынуждавший их держать войско на своих границах, — народ побежденных смотрит, как мы проходим по городским улицам. Взгляды индейцев кроткие, почти пугливые и совершенно безразличные к внешнему миру. Некоторые аборигены производят впечатление, что живут по привычке, от которой им никак не избавиться. Жандарм отвозит нас в полицейский участок, там нам предоставляют помещение и дают поесть. Обойдя город, мы ненадолго ложимся, поскольку уже в три часа ночи нам предстоит выехать курсом на Пуно в пассажирском грузовике, который, по договоренности с жандармерией, повезет нас бесплатно.

Во владениях Пачамамы

К трем часам ночи одеяла перуанской полиции доказали свою пригодность, погрузив нас в состояние блаженного отдохновения, когда жандарм довольно нелюбезно разбудил нас, поставив перед печальной необходимостью скинуть с себя теплые одеяла и сесть в грузовик, отправляющийся в Илаве. Ночь стояла великолепная, но очень холодная; в виде привилегии нас разместили на досках, под которыми скопились вонючие и блохастые индейцы, от которых мы хотели отгородиться, но чье мощное смрадное дыхание хоть немного согревало. Когда машина стала подниматься в гору, мы оценили всю величину оказанной нам милости: запаха не чувствовалось; главная проблема состояла в том, чтобы какая-нибудь блоха не оказалась достаточно прыткой, чтобы в поисках укрытия допрыгнуть до нас, но взамен этого порывистый ветер хлестал нас со всех сторон, и через несколько минут мы в буквальном смысле превратились в сосульки. Грузовик упрямо полз вверх, так что холод с каждым мгновением становился все сильнее; нам то и дело приходилось высовывать руки, укрытые более или менее теплым одеялом, чтобы ухватиться за что-нибудь и не упасть, и невозможно было хоть чуточку пошевелиться, чтобы не врезаться во что-нибудь головой. Незадолго до рассвета грузовик остановился из-за каких- то проблем с карбюратором, которые преследуют все моторы на этой высоте; мы находились недалеко от самой высокой точки пути, иначе говоря, почти в 5 000 метрах над уровнем моря; солнце кое-где уже выглядывало из-за края горизонта, и смутные предрассветные сумерки сменяли полную темноту, в которой мы пребывали до сих пор. Любопытно, какой психологический эффект производит солнце: оно еще не появилось над горизонтом, а мы уже чувствовали себя намного комфортнее при мысли о скором тепле.
На обочине рос огромный полукруглый гриб — единственное растение в этих краях, — разломив который, мы развели плохонький костер, позволивший, однако, согреть воды из нескольких пригоршней растопленного снега. Зрелище, которое представляли мы оба, прихлебывающие странное пойло, должно быть, казалось таким же интересным индейцам, как и они нам в своих типичных народных одеяниях, потому что они каждую минуту подходили поинтересоваться на своем малопонятном языке, зачем это мы наливаем воду в это диковинное приспособление. Грузовик категорически отказался везти нас, так что пришлось пройти около трех километров по снегу. Впечатляющая картина: мозолистые ступни индейцев, безмятежно попирающие заснеженную землю, тогда как наши ноги вконец закоченели от страшного холода, несмотря на ботинки и шерстяные носки. Усталым шагом, но двигаясь в ногу, индейцы трусцой передвигались по ущелью, как ламы.
Преодолев критический момент, грузовик бодренько рванул с места, и скоро мы очутились на самой высокой точке. Она была отмечена забавной пирамидой, сложенной из камней неправильной формы и увенчанной крестом; когда грузовик проезжал мимо, индейцы стали плеваться, а кое-кто перекрестился. Заинтригованные, мы спросили о значении странного обряда, но ответом нам было полное молчание.
Солнце приятно пригревало, по мере того как мы поднимались все выше, постоянно следуя излучинам реки, исток которой мы видели на вершине и которая уже успела разлиться достаточно широко. Со всех сторон на нас глядели заснеженные горы, а стада лам и альпака безучастно наблюдали за проезжающим грузовиком, между тем как какая-нибудь нецивилизованная вигонь опрометью бросалась прочь от беспокойного незваного гостя.
Во время одной из многочисленных остановок к нам робко приблизился индеец со своим сынишкой, который хорошо говорил по-испански, и стал задавать вопросы о чудесной «стране Перона». Открывавшееся со всех сторон величественное зрелище развязало нам языки и подстегнуло фантазию, так что мы с легкостью живописали самые невероятные ситуации, на свой лад перекраивая события и заставляя глаза индейцев светиться удивлением при рассказах об эдемской прелести жизни в наших краях. Мужчина попросил, чтобы мы передали ему через сына экземпляр аргентинской Конституции, где было бы сказано о правах стариков, что мы и пообещали ему с редкостным воодушевлением. Когда поездка возобновилась, старый индеец извлек откуда-то из складок своего пончо весьма аппетитный початок зеленой кукурузы и предложил его нам. Мы быстро с ним расправились, демократически поделив зерна поровну.
Когда дело шло к вечеру и затянутое облаками небо серой тяжестью нависало над нашими головами, мы проехали любопытное место, где эрозия превратила лежащие по сторонам дороги огромные камни в феодальные замки с зубчатыми башнями, в странные, наводящие тоску лица и в многочисленных сказочных чудищ — они, казалось, стерегли это место, охраняя покой мифических персонажей, которые, несомненно, его населяли. Мелкая морось, сыпавшаяся нам в лица, мало-помалу усилилась и скоро превратилась в настоящий ливень. Водитель грузовика позвал «аргентинских докторов» и попросил нас перебраться «под навес», иными словами, в переднюю часть грузовика — максимум удобств в здешних краях. Там мы моментально подружились со школьным учителем из Пуно, которого власти уволили по политическим мотивам.
Этот человек, который, ко всему прочему, был индейцем по происхождению, упорно отстаивал права коренного населения и ублажил нас кучей анекдотов и разных историй из своей учительской жизни. Следуя голосу своей крови, он выступал на стороне аймаров в бесконечной дискуссии, раздирающей среду ученых, которые занимаются изучением здешнего края, против койев, которых считал коварными трусами. Учитель объяснил нам причину странного поведения наших попутчиков: индеец всегда оставляет Пачамаме, матери-земле, все свои беды и печали, достигая вершины горы, ее символом служат камни, из каких была сложена пирамида, которую мы видели. Так вот, когда появились испанцы — завоеватели здешнего края, — они постарались с корнем вырвать это верование и уничтожить сам обряд, однако безрезультатно; тогда монахи решили обратить против индейцев их собственное оружие и поставили на вершине пирамиды крест. Это произошло четыре столетия назад (уже Гарсиласо де ла Вега рассказывает об этом), и, судя по числу индейцев, которые осенили себя крестным знамением, монахи добились немногого. Развитие транспортных средств привело к тому, что правоверные индейцы заменили камни плевательницей из кокосовой скорлупы, где собираются все их горести и печали, адресуемые Пачамаме.
Вдохновенный голос учителя обретал неожиданную звучность, когда он заводил речь о своих индейцах, некогда мятежном народе аймаров, которые ставили в тупик войска инков, и звучал горестно и приглушенно, когда он повествовал о современном состоянии аборигенов, оболваненных цивилизацией и своими близкими родственниками — самыми заклятыми своими врагами, — метисами, которые обрушивают на них всю злость своего существования между молотом и наковальней. Он говорил о необходимости создания школ, обучающих человека поведению в обществе, частью которого он является, и превращали бы его в полезное существо, о необходимости изменить всю нынешнюю систему образования, которая в тех немногих случаях, когда она полностью воспитывает человека (воспитывает, руководясь критериями белых), заставляет его стыдиться себя и копить злобу, делает неспособным служить себе подобным и лишает преимущества бороться в обществе белых людей, которое враждебно ему и не хочет принимать его в свое лоно. Судьба этих несчастных — прозябать на какой-нибудь никому не известной бюрократической должности и умирать с надеждой на то, что кто-нибудь из его детей под влиянием чудодейственного воздействия капельки конкистадорской крови, текущей в его жилах, сможет достичь горизонтов, к которым он стремился всей душой и которые до последних мгновений наполняют смыслом его жизнь. В странных движениях судорожно сжатой руки угадывалось не только признание человека, мучимого своими горестями, но и то же страстное стремление, которое он приписывал гипотетическому персоналу из своего примера. И разве он сам не был типичным продуктом «образования», ранящего того, кто получает его из милости, только ради страстного желания продемонстрировать чудесную власть той самой «капли», даже если ее несет в себе недостойная метиска, которую касикпродает за деньги, или это результат насилия, которое пьяный господин соблаговолил совершить над местной служанкой?
Но дорога подходила к концу, и учитель примолк. После поворота мы проехали по мосту через ту самую широкую реку, что на рассвете была всего лишь крохотным ручейком. За нею лежал Илаве.

Озеро Солнца

Священное озеро являло нам только малую часть своих величавых берегов, поскольку отмели, перегораживаюпще залив, на берегу которого построен Пуно, скрывали его от наших глаз. То тут, то там в спокойных водах колыхались камышовые плоты, да порой рыбацкая лодка направлялась к выходу из бухты. Ветер был очень холодным, и свинцово-серое гнетущее небо казалось под стать нашему настроению. Да, верно, что мы приехали прямо в город, обогнув Илаве, что добились временного размещения в казарме и отличной кормежки, но все имеет свой конец: очень благовоспитанный комендант как бы невзначай указал нам на дверь, намекая, что это пограничная застава и гражданским лицам, д а еще иностранцам, ночевать здесь строго запрещено.

Но мы не хотели уезжать, хорошенько не познакомившись с озером, поэтому пошли на пристань договориться с кем-нибудь, чтобы нас вывезли из бухты и мы могли насладиться панорамой озера во всем ее величии. Чтобы проделать подобную операцию, нам пришлось прибегнуть к помощи переводчика, так как все рыбаки, чистокровные аймары, не знают ни слова по-испански. За скромную сумму в пять солей мы добились того, чтобы лодочник взял нас обоих, а также увязавшегося за нами угодливого проводника, и даже предприняли попытку искупаться в водах озера — попытку, полностью провалившуюся после того, как мы попробовали воду кончиком мизинца (хотя Альберто несколько раз демонстративно снимал ботинки и одежду и потом, разумеется, надевал снова).
Как пунктир, еле заметный на огромной серой поверхности озера, вдали тянулась цепь островков; проводник рассказал нам о жизни обитавших там рыбаков, некоторые из которых вряд ли хоть раз видели белого человека и живут, строго придерживаясь обычаев предков, едят ту же пищу, ловят рыбу так же, как ловили ее пятьсот лет назад, и так же одеваются, сохраняя в неприкосновенности свои древние обряды и традиции.
Вернувшись в порт, мы подошли к суденышку, курсирующему между Пуно и одним из боливийских портов, чтобы разжиться заваркой, которой у нас осталась самая малость, но на севере Боливии почти не пьют мате, и вообще они вряд ли представляли себе, что это такое. Мимоходом мы осмотрели судно, построенное и оснащенное в Англии, — оно своей роскошью резко контрастировало с царившей вокруг бедностью.
Наша проблема с жильем разрешилась в жандармском участке, где очень обходительный младший лейтенант поместил нас в лазарете — обоих на одной кровати, но выдав нам при этом теплые одеяла. На следующее утро, посетив собор, что было довольно интересно, мы договорились с водителем грузовика, который ехал в Куско, древней столицы страны инков.
При нас было рекомендательное письмо к проживавшему там бывшему лепрологу, доктору Эрмосе, которое дал нам врач из Пуно.

К «пупу земли»

Первый отрезок оказался не очень длинным, поскольку шофер высадил нас в Хулиаке, где нам пришлось пересесть на другой грузовик, неизменно держа курс на север. Само собой, мы отправились в комиссариат, где нас представил жандарм из Пуно и где встретились с пьяным в стельку сержантом, который тут же стал нашим закадычным другом и предложил угостить нас. Заказали пиво, и все залпом опустошили свои стаканы, только мой остался нетронутым на столе.
—  А ты, аргентинец, что — не пьешь?
—  Понимаете, у меня на родине не принято пить залпом. Не обижайтесь, но там пьют, только когда закусывают.
—  Но че-е-е-е, — прогнусавил сержант, подчеркивая наше звукоподражательное прозвище, — ты бы предупредил.
И, несколько раз хлопнув в ладони, он попросил принести очень неплохие сэндвичи с сыром, что вполне меня удовлетворило. Но при воспоминании о собственных подвигах жандарма охватила настоящая эйфория, и он принялся рассказывать, какой страх наводит на всю округу своей изумительной меткостью, одновременно наводя револьвер на Альберто.
—  Слушай, че-е-е-е, давай пари: если ты встанешь в двадцати метрах, а я дам тебе прикурить от своей пули, с меня пятьдесят солей. — Но Альберто оказался не столь жаден, чтобы из-за пятидесяти солей сдвинуться с места. — Сто солей, че-е-е-е. — Никаких признаков интереса.
Когда дело дошло до двухсот солей, туг же выложенных на стол, в глазах у Альберто засверкали искорки, но инстинкт самосохранения оказался сильнее, и он так и не пошевелился. Тогда сержант снял фуражку, отошел и, глядя на нее в зеркало, выпалил. Конечно, фуражка осталась такой же целехонькой, как и раньше, чего не скажешь о стене, и хозяйка заведения, рассвирепев, отправилась жаловаться в комиссариат.
Через несколько минут заявился офицер — выяснить причину скандала — и, отведя сержанта в угол, сурово его отчитал; после чего они тут же присоединились к нам, и сержант сказал моему приятелю, для гущей понятности сопровождая свои слова разными гримасами и ужимками: «Слушай, аргентинец, а где у тебя ракеты, которые ты пускал?» Альберто сразу почуял в чем дело, и, прикинувшись самой невинностью, ответил, что ракеты у него кончились; офицер сделал ему выговор за пиротехнические забавы в публичном месте и сказал хозяйке, что инцидент исчерпан, никто тут не стрелял и он не видит в стене никакой дырки. Хозяйка уже собиралась было просить сержанта отодвинуться на несколько сантиметров от стены в том месте, где он на нее оперся, но потом, быстро взвесив в уме все «за» и «против», предпочла заткнуться и забыть об этой истории, зато обрушилась с руганью на нас с Альберто:
— Эти аргентинцы думают, что они везде, как у себя дома, — сказала она, добавив несколько оскорблений, затерявшихся вдали, учитывая наше поспешное бегство, несколько прискорбное при мысли о пропавшем пиве и сэндвичах.
Мы снова оказались в грузовике вместе с парочкой жителей Лимы, не упускавших ни минуты, чтобы продемонстрировать свое превосходство над безмолвными индейцами, которые сносили их колкости без всяких признаков озабоченности. Поначалу мы смотрели в другую сторону и не обращали на них никакого внимания, но через несколько часов скучная однообразная дорога по нескончаемой степи вынудила нас перекинуться парой слов с этими единственными белыми, которые, конечно же, поспешили поддержать с нами разговор, так как недоверчивые индейцы едва удостаивали вопросы иностранцев односложными ответами. На самом деле жители Лимы оказались вполне нормальными ребятами, подкалывавшими индейцев только ради того, чтобы четче установить границу, отделявшую их от аборигенов. Мелодии танго ливнем обрушились на головы ничего не подозревавших путешественников, пока мы энергично жевали листья коки, которыми нас заботливо снабдили наттти новые друзья. С последними лучами солнца мы приехали в городок под названием Айавири, где разместились в гостинице, оплаченной уполномоченным жандармерии.
— Как так? Неужели аргентинские доктора будут спать на улице только потому, что у них нет денег? Не может такого быть, — был ответ на наши робкие протесты против этого неожиданно широкого жеста.
Но, несмотря на мягкую, теплую постель, мы всю ночь не могли сомкнуть глаз: кока мстила за наше легкомыслие постоянной тошнотой, коликами и головной болью.
На следующее утро, встав пораньше, мы продолжили путь по той же дороге до Сикуани, куда прибыли под вечер, успев промерзнуть до костей, вымокнуть до нитки и вдоволь наголодаться. Как обычно, мы заночевали в казармах жандармерии, как всегда, хорошо принятые. 1 км, в Сикуани, протекает жалкий ручеек Вильканота, чьему руслу какое-то время спустя нам пришлось следовать; к тому времени его воды успели разлиться настоящим океаном жидкой глины.
Еще один, словно под копирку снятый с предыдущих, день пути, и вот, наконец, КУСКО!
В Сикуани мы зашли на рынок, любуясь пестрой цветовой гаммой разложенных по прилавкам овощей и фруктов, прислушиваясь к словно составлявшим с ними единое целое монотонным выкрикам продавцов и гудящей на одной ноте толпе, когда заметили на углу скопление народа и подошли.
Окруженная молчаливой толпой, впереди шествовала процессия, возглавляемая дюжиной монахов в ярких одеяниях, за которыми следовали видные горожане в черном и с подобающим выражением на лицах несли гроб, служивший границей между официальной серьезностью и полным разбродом лавинообразно текущей за ними толпы. Кортеж остановился под балконом, на котором появился один из людей в черных костюмах с бумажками в руке: «Прощаясь с великим человеком, каким был имярек, наш долг…» — ит. д.
После бесконечно занудного надгробного слова кортеж продолжил свой путь; ровно через квартал на другом балконе возник еще один тип: «Имярек умер, но память о его славных деяниях, его незапятнанном честном имени…» — и т. д. Так бедный имярек продожал свой путь к пресловутому последнему пристанищу, сопровождаемый ненавистью себе подобных, которая выплескивалась на него в ораторски безупречной форме на каждом повороте дороги.

Пуп

Если попробовать определить Куско одним словом, то это будет слово «воспоминание». Неосязаемая пыль прошедших эпох оседает на его улицах, смятенно взвихряясь, когда тревожат эту седую древность. Но существуют два или три Куско или, лучше сказать, две или три формы воспоминания о нем: когда Мама Окльо уронила на землю золотой жезл и он полностью ушел в нее, первые инки догадались, что именно здесь находится место, выбранное Виракочей для постоянного житья своих возлюбленных сыновей, которые оставили кочевую жизнь, чтобы завоевателями явиться в эту землю обетованную. С гордо раздутыми ноздрями, учуявшими ширь открывающихся пространств, они видели, как возрастает великолепная империя, одновременно проницая взглядом непрочную преграду близлежащих гор. И кочевник, призванный расширять свои территории в Тауантинсуйу, начал воздвигать в центре завоеванных земель «пуп земли» — Куско. Так, исходя из оборонительных нужд, возник впечатляющий Саксауаман, взирающий на город с вершин, защищая дворцы и храмы от ярости свирепых врагов империи. Таков Куско, воспоминание о котором жалобным стоном стоит над развалинами крепости, уничтоженной безграмотным конкистадором, над поруганными и разрушенными храмами, разграбленными дворцами. Это стон доведенного до скотского состояния народа, он призывает к тому, чтобы проявить свой воинственный дух и с палицей в руках отстоять свободу и жизнь инков.
Но есть и другой Куско, вид на который открывается сверху, с развалин крепости: город с крышами из ярко-красной черепицы, чье плавное однообразие нарушает купол барочной церкви, город, который, когда мы спускаемся, встречает нас своими узкими улочками, типичными одеждами своих обитателей и красками художника, предпочитающего местный колорит; этот Куско предлагает вам стать пресыщенным туристом, скользящим поверхностным взглядом по всему вокруг и восторгающимся красотой свинцово-серого зимнего неба. Есть также третий Куско, трепещущий жизнью, чьи памятники запечатлели мужество воителей, покоривших этот край, мужество, подтверждение которому можно найти в музеях и библиотеках, в украшении церквей и в чеканных чертах бледнолицых начальников.
до сих пор сохранивших горделивое выражение конкистадоров; этот Куско предлагает препоясаться мечом и, оседлав крутобокую быстроногую лошадь, вонзить разящую сталь в беззащитную, обнаженную стену из людских тел, слабеющую и сминаемую копытами осатанелого коня. Каждым из этих Куско можно восхищаться по отдельности, и каждому мы посвящаем часть нашего досуга.

Земля инков

Куско со всех четырех сторон окружен холмами. Они были не столько защитой, сколько угрозой для его обитателей, которые, чтобы защитить себя, построили громадину Саксауамана. По крайней мере такова версия, бытующая среди не самой образованной публики, версия, с которой я не могу не согласиться по причинам вполне очевидным. Однако, может быть, крепость составляла изначальное ядро великого города. В эпоху, непосредственно последовавшую за прекращением кочевого образа жизни, когда племя инков еще только начало проявлять свои амбиции, а защита от численно превосходящих сил противника настоятельно требовала создания компактного укрепленного пункта в самой сердцевине растущего города, стены Саксауамана служили идеальной защитой для его обитателей, и эта двойная функция города- крепости проливает свет на причину сооружения некоторых построек, чье назначение неясно, если не признать, что целью их строителей было не только сдерживание нападающего противника, не говоря уже о том, что Куско оставался в равной степени беззащитным во всех остальных точках.
Хотя достойно упоминания и то, что сооружение было воздвигнуто таким образом, что позволяло контролировать два ведущих к городу ущелья. Зубчатая форма стен позволяла атаковать врага с трех флангов одновременно, а если он преодолевал оборонительные порядки, то наталкивался на стену того же типа, а потом и на третью, что всегда предоставляет защитникам свободу маневра и дает возможность соединиться для ответного наступления. Все это, равно как и последующее великолепие города, заставляет предположить, что воины-кечуа отбивали из-за стен своей крепости все вражеские нападки, однако, поскольку укрепления были созданы народом в высшей степени изобретательным и сведущим в точных математических расчетах, с моей точки зрения, они принадлежат еще доинкскому периоду цивилизации — эпохе, когда люди еще не привыкли к материальным удобствам, так как хотя и не добились внешнего блеска в своем аскетически строгом городе, зато оставили интересные произведения в области архитектуры и ремесел.
Постоянные военные успехи всякий раз позволяли изгнать враждебные племена из окрестностей Куско, и тогда, выйдя из-за прикрытия крепостных стен, слишком тесных для растущего населения, инки расселились по соседней долине у подножия водопада. Осознав свое тогдашнее величие, они обратились к прошлому в поисках объяснения своего превосходства и, чтобы восславить память о боге, чье всемогущество позволило им превратиться в доминирующую расу, воздвигли храмы и учредили жреческую касту; так, запечатлевая свое величие в камне, в долине рос и ширился великий Куско эпохи испанского завоевания.
Даже сегодня, когда звериная ярость победившего плебса просматривается в каждом из деяний, какими он хотел бы увековечить свое завоевание, а инки уже давно утратили свое могущество, каменные громады являют свою загадочную мощь, неподвластную времени. Когда войска бледнолицых начали грабить уже павший город, они яростно нападали на его храмы, примешивая жажду золота — ведь именно золото украшало их стены точным символом бога Солнца, — к какому-то садистскому удовольствию заменить скорбящим идолом жизнерадостного народа светлый животворный символ народа печального. Храмы Инти либо были разрушены до самого основания, либо их стены послужили фундаментом для церквей, проповедовавших новую религию: собор был воздвигнут на останках великого дворца, а на обломках стен храма Солнца поднялась церковь Св. Доминика — еще одно оскорбление, брошенное инкам заносчивыми конкистадорами. Однако сердце Америки, трепещущее от негодования, время от времени передает нервную дрожь хрупкому хребту Анд, и страшной силы толчки сотрясают поверхность земли; вот уже три раза горделивый купол Св. Доминика рушился под хруст ломающихся костей, и поблекшие стены церкви также пали, но основание, на котором покоится церковь, фундамент храма Солнца, преисполнен каменного безразличия, так что, несмотря на размеры, никакое бедствие, обрушивающееся на его победительницу, не может сдвинуть с места скалы, которые его образуют.
Но месть Кона несравнима с нанесенным оскорблением. Серые камни устали умолять об уничтожении докучливой расы завоевателей, взывая к своим богам-покровителям, и теперь лишь свидетельствуют об усталости неодушевленного материала, годные только на то, чтобы вызвать восхищенное восклицание у какого-нибудь туриста. Что могут противопоставить терпеливые индейцы, которые возвели дворец Инка Рока, искусно стачивая каменные изломы, бурному натиску бледнолицых конкистадоров, которые были знакомы с кирпичом и искусством сооружать купольные своды и стрельчатые арки?
Впавшие в уныние индейцы ожидали ужасной мести своих богов, но вместо этого увидели, как кругом воздвигается тьма-тьмущая церквей, подавивших даже саму память о славном прошлом. Семь метров стены дворца Инка Рока, которую конкистадоры посчитали пригодной в качестве фундамента для колониальных дворцов, хранят в своей идеальной каменной кладке сдавленные рыдания побежденного воина.
Но народ, который создал Ольянтай, оставил нечто большее, чем конгломерат Куско, как воспоминание о былом величии: по всей длине реки Вильканото, или Урубамба, на протяжении ста километров, уступами растянулись былые владения инков. Самые важные укрепления всегда расположены на вершинах холмов, делая таким образом крепость неприступной и препятствуя внезапному нападению врагов. После долгих часов карабканья по заросшей кустами тропинке мы достигли вершины Писак; но этой же вершины, и много раньше нас, достиг меч испанского воина, уничтоживший защитников крепости, их оборонительные сооружения и храм. В беспорядочно разметанных камнях угадывается план укреплений, места пребывания Интиватаны, где Солнце бросало свой якорь в полдень и размещались жилища жрецов. Да, мало что от этого осталось! Следуя руслу Вильканоты и оставив в стороне несколько мест, мы добрались до Ольянтайтамбо, большой крепости, которая сопротивлялась войскам Писарро, когда Манко II с оружием в руках восстал против конкистадоров, основав младшую династию из четырех правителей, которые мирно сосуществовали с испанскими завоевателями, пока ее последний, утративший все признаки мужественности, представитель не был казнен на главной площади Куско по приказу вице-короля Толедо.
Скалистый холм, высотой не менее ста метров, нависает над Вильканотой; там-то и была воздвигнута крепость, чье единственное уязвимое место, соединяющее ее с соседними холмами узкими тропами, зорко охранялось эшелонированными оборонительными порядками, препятствовавшими легкому проникновению любого недруга, если он только значительно не превосходил обороняющихся числом. Нижняя часть сооружения несла исключительно оборонительную функцию, причем защитники располагались двадцатью рядами на наименее крутой части холма — так им было проще обороняться, к тому же нападающие подвергались постоянной угрозе фланговых атак. В верхней части находятся помещения для воинов, а венчает крепость храм, где, по всей вероятности, было сосредоточено все великолепие империи в виде предметов из драгоценных металлов, но от них не осталось даже воспоминания, поскольку огромные каменные плиты, из которых он был сложен, выворочены со своих мест.
На обратном пути, неподалеку от Саксау-амана, находится эспланада типичной для инков постройки, которая, по словам нашего проводника, была предназначена для омовений, что кажется мне несколько странным, учитывая расстояние, отделяющее ее от Куско, если только она не была построена для ритуальных омовений монарха. Кроме того, надо признать, что кожа древних императоров (если, конечно, справедлива версия относительно места для омовений) была куда менее нежная, чем у их потомков, поскольку вода, превосходная на вкус, чрезвычайно холодна. Эспланада, увенчанная тремя трапециевидными нишами (чье назначение неясно), называется Тамбомачай и расположена у входа в так называемую Долину Инков.
Но самое важное с археологической и сугубо туристической точки зрения здесь это, безусловно, Мачу-Пикчу, что на языке аборигенов обозначает «старый холм», — название не совсем подходящее населенному пункту, где нашли себе пристанище остатки свободного народа. Как считает Бингхэм, археолог, открывший эти руины, Мачу-Пикчу не столько служил убежищем от захватчиков, сколько родовым гнездом доминирующей народности кечуа, и являлся священным для них местом; впоследствии, в эпоху испанского завоевания, он также превратился в убежище побежденных войск. На первый взгляд, есть ряд признаков, указывающих на правоту упомянутого археолога: так, например, основные защитные сооружения Ольянтайтамбо обращены в сторону, противоположную Мачу-Пикчу, несмотря на то что другая сторона не так укреплена, чтобы справиться с атаками только за счет своего уклона, что могло бы указывать на то, что с этой стороны защитники имели прикрытие с тыла. Другой признак состоит в том, чтобы всячески оберегать поселение от взглядов чужаков, даже в эпохи, когда всяческое сопротивление было подавлено и даже самый последний инка находился в заточении вдали от города, где Бингхэм обнаружил почти одни только женские скелеты, которые, как он считает, принадлежат девственным жрицам храма Солнца — религиозного ордена, членов которого испанцам так и не удалось никогда найти. Как обычно при этом типе построек, город венчает храм Солнца со знаменитым Интиватаной, статуя которого изваяна из скалы, которая одновременно служит ей пьедесталом, и там же находятся выстроенные в ряд, тщательно отшлифованные камни, которые указывают на то, что речь идет о важном месте. На реку выходят три трапециевидных, по традиции кечуа, окна, назначение которых Бингхэм, на мой взгляд, объясняет несколько туманно, считая, что через эти три окна братья Айльюс, персонаж мифологии инков, являлись во внешний мир, дабы указать избранному народу путь в землю обетованную. Само собой, подобное утверждение оспорено огромным числом именитых
исследователей, а также послужило источником дискуссии о назначении храма Солнца, которому открывший его ученый приписывает круглую форму, такую же, какую имеет и храм, посвященный этому бегу в Куско; так или иначе форма и отделка камней указывают на то, что это было главное помещение, и распространено мнение, что под огромной плитой, служащей ему основанием, находится захоронение инков.
Здесь можно в полной мере оценить существовавшие в городе классовые различия, заставлявшие разные группы селиться в разных местах, более или менее сохранявших свою независимость от остальных. Жаль, что древним была известна только соломенная кровля, поскольку ни одной крыши, даже в самых роскошных постройках, не сохранилось, но зодчим, не знавшим купольных сводов и арок, было чрезвычайно трудно разрешить эту строительную проблему. В сооружениях, предназначенных для воинов, нам показали помещение, в камнях которого были устроены как бы портики с отверстиями с обеих сторон, достаточно большими, чтобы в них мог просунуть руку взрослый мужчина; с виду это походило на место для телесных наказаний: жертву заставляли просовывать обе руки в отверстия, а затем тянули назад, ломая кости. Я, не слишком-то убежденный в эффективности подобной экзекуции, просунул руку в отверстие, как положено, и Альберто медленно потянул меня: малейшее давление вызывало нестерпимую боль, и возникало такое чувство, что, если еще немного надавить на грудь, кости рассыпятся. Но наиболее впечатляюще город выглядит с Уайна-Пикчу, «молодого холма», вздымающегося еще на двести метров. Это место, скорее всего, использовали как наблюдательный пункт, так как находящиеся там сооружения слишком легковесны. Мачу-Пикчу неприступен с двух сторон: с одной его защищает пропасть глубиной метров триста, с другой — узкое ущелье с обрывистыми краями, соединяющее его с «молодым холмом»; с наиболее уязвимого края его защищали построенные в несколько рядов воины, что чрезвычайно затрудняло штурм с этой стороны, а в южном направлении расположены обширные оборонительные сооружения, к тому же естественное сужение холма в этом месте затрудняет проход. Если, кроме того, учесть, что холм обтекает бурная Вильканота, легко увидеть, как тщательно первые поселенцы выбирали место для своей крепости.
На самом деле не так уж и важно, каково было происхождение города, в любом случае лучше предоставить дискутировать об этом археологам; важно и очевид но другое: то, что мы встречаемся здесь лицом к лицу с чистейшими проявлениями самой могущественной туземной цивилизации Америки, не испорченной контактами с цивилизацией победителей и полной бесценных сокровищ памяти, хранящихся среди ее мертвых стен, среди построек, погубленных тоской по бытию, окруженных потрясающим пейзажем, который служит им необходимой рамкой, чтобы привести в восторг мечтателя, бесцельно блуждающего среди этих руин, или преисполненного практицизма североамериканского туриста, запечатлевающего представителей выродившегося племени, которых он видит во время своего путешествия и не понимает разделяющего их нравственного расстояния, поскольку все это — очень тонкая материя, которую может оценить лишь наполовину туземная душа южноамериканца.

Повелитель Землетрясений

С собора впервые после землетрясения разносится звон Марии Анголы — знаменитого колокола, числящегося среди самых больших в мире и отлитого, как повествует предание, с добавлением 27 килограммов золота. Кажется, колокол был принесен в дар некоей знатной, дамой по имени Мария Ангуло, но имя оказалось слишком благозвучным и сохранилось в сегодняшней форме.
Колокольни собора, разрушенные землетрясением 1950 года, были восстановлены за счет правительства генерала Франко, и в знак признательности оркестру отдали приказ исполнить испанский гимн. Прозвучали первые аккорды, и красная шапочка епископа стала красной как кровь, а руки его задвигались, как у марионетки: «Прекратите, прекратите, тут какая-то ошибка, — говорил он под негодующие звуки волынки. — Два года работы — ради этого?!» Оркестр — уж не знаю, с какими намерениями, — начал исполнять республиканский гимн.
Вечером из собора появляется Повелитель Землетрясений — темно-коричневое изображение Христа, которое проносят по всему городу, посещая главные храмы. Бездельники соревнуются, осыпая статую пригоршнями растущих по склонам близлежащих холмов цветов, которые местные жители называют нукчу. Ярко-красные цветы, отливающая бронзой фигура Повелителя Землетрясений и серебристый алтарь делают шествие похожим на языческий праздник, чему способствуют разноцветные одежды индейцев, которые по такому случаю надевают свои лучшие традиционные костюмы — выражение культуры или типа жизни, еще считающейся с живыми ценностями. С ними резко контрастируют индейцы в европейских костюмах, которые с хоругвями в руках возглавляют шествие. Усталые и жеманные лица напоминают облик тех, кто, ослушавшись призыва Манко II, склонились перед Писарро, предпочтя вырождение гордости независимого народа.
Из толпы низкорослых индейцев по ходу колонны время от времени показывается светловолосая голова североамериканца, который в своей футболке и с фотоаппаратом в руках похож (и так оно и есть) на корреспондента из другого мира в этой индейской резервации.

На задворках

То, что некогда было пышной столицей империи инков на протяжении многих веков, сохранило — просто по инерции — присущий ему блеск. Новые люди бахвалились ее богатствами, но сами они оставались теми же самыми и в итоге не только сохранились, но и приумножились за счет эксплуатации золотых и серебряных рудников, только теперь Куско уже не был «пупом земли», а скорее безымянной точкой на ее периферии, и сокровища уплывали в новую метрополию по ту сторону моря, чтобы придавать пышность другому императорскому двору; индейцы не обрабатывали бесплодную землю с прежним усердием, и конкистадоры тоже не собирались привязывать себя к земле, в поте лица борясь за хлеб насущный, а предпочитали сколачивать себе состояние в героических походах или простым грабежом. Мало-помалу затерянный в горах Куско стал чахнуть, перешел на вторые роли, между тем как его новая соперница, Лима, используя посреднические капиталы, процветала на берегу Тихого океана. В результате этих перемен, не отмеченных никаким катаклизмом, блистательная столица инков стала тем, чем она является сейчас, — реликвией ушедших эпох. В последнее время то тут, то там вырастают современные здания, контрастируя с общей застройкой, но все памятники колониального времени сохраняются в неприкосновенности.
Собор размещается в самом центре города; мощное здание напоминает об эпохе, которая видела в нем скорее крепость, нежели храм. Внутри — блестящая мишура, отражение его былого величия; большие полотна, расположенные на боковых стенах, не сопоставимые по художественной ценности с прочими богатствами, тем не менее не контрастируют с ними, и выходящий из воды святой Христофор, на мой взгляд, произведение достаточно высокого уровня. Землетрясение и здесь явило свою ярость: рамы картин сломаны, а сами холсты покрылись сетью трещин. Позолоченные рамы забавно смотрятся на фоне таких же позолоченных дверей переносных алтарей, снятых с петель и как бы обнаживших старческие язвы. Золото не обладает неброским достоинством серебра, которое, старясь, обретает новое очарование, поэтому украшения боковых стен кажутся дешевой мазней. Действительно художественного уровня достигают хоры из резного дерева, сработанные индейскими умельцами или метисами, привнесшими в убранство католического храма частицу загадочной души обитателей Анд, воплотившейся в кедровой древесине, представляющей сонм католических святых.
Одна из жемчужин Куско, заслуженно посещаемая всеми туристами, — кафедра базилики святого Бласа, где кроме нее нет ничего примечательного, однако одной ее с лихвой хватает, чтобы вызвать восхищение — например, тонкой резьбой, напоминающей хоры собора, слиянием духа двух полярно противоположных, но едва ли не дополняющих друг друга рас. Весь город, по сути, огромный музей: не только церкви — каждый дом служит напоминанием об ушедшей эпохе.
Разумеется, не все постройки равноценны. Но сейчас, находясь так далеко оттуда, перед этими поблекшими выжимками моих былых переживаний, я не смог бы сказать, что именно произвело на меня наибольшее впечатление. Среди бесконечного потока церквей мне вспоминается жалобный облик Вифлеемской часовни, которая с двумя своими колокольнями, разрушенными землетрясением, похожа на четвертованное животное на вершине холма, где она расположена.
Но на самом деле, подвергая произведения искусства тщательному анализу, понимаешь, что очень немногие способны его вы- держать; в Куско не надо идти смотреть на то или иное произведение — весь город в целом производит умиротворяющее, хотя иногда и немного тревожное, впечатление мертвой цивилизации.

Куско как он есть

Если бы с лица земли было стерто все, что заключает в себе Куско, и на его месте появился бы городок, лишенный истории.
все равно было бы о чем поговорить, но мы, как в шейкере, смешиваем все впечатления. Жизнь за эти пятнадцать дней никогда не теряла своего «вихревого» характера, который сохранился на протяжении всего нашего путешествия. Рекомендательное письмо к доктору Эрмосе в конечном счете нам пригодилось, хотя на самом деле это был не тот тип человека, который нуждается в каких бы то ни было представлениях, чтобы выкинуть рискованное коленце; с него хватило визитной карточки, свидетельствовавшей о совместной работе с доктором Фернандесом, одним из самых выдающихся лепрологов Америки, карточки, которой Альберто потрясал с привычной эффективностью. Весьма содержательные беседы с упомянутым врачом очертили приблизительную панораму перуанской жизни и дали возможность совершить поездку по всей Долине Инков в его автомобиле. Всегда снисходящий к нашим нуждам, он, кроме того, достал нам билеты на поезд до Мачу-Пикчу.
Здешние поезда движутся со средней скоростью 10–20 километров в час, поскольку, не говоря уже об их маломощности, им приходится преодолевать весьма крутые подъемы и спуски, а с другой стороны, чтобы преодолеть трудности подъема на выезде из города, строителям пришлось проложить пути таким образом, что поезд какое-то время движется вперед, затем, добравшись до конца этого отрезка, поворачивает обратно, пока не доезжает до отходящей вбок ветки, начиная новый подъем, и эти возвратно-поступательные движения повторяются несколько раз, пока состав не добирается до вершины, откуда начинается спуск вдоль русла речушки, впадающей в Виль-каноту.
По дороге мы познакомились с парочкой чилийских шарлатанов, которые продавали «целебные» травы и предсказывали судьбу; они держались с нами чрезвычайно любезно и угостили едой, которую везли с собой, в ответ на наше приглашение вместе выпить мате. На руинах мы наткнулись на кучку людей, игравших в футбол, тут же получили приглашение сыграть, и мне предоставилась возможность блеснуть в нескольких атакующих действиях, чем я со всей скромностью подтвердил, что играл в одном из клубов первой лиги Буэнос-Айреса вместе с Альберто, блиставшим своей техникой в центре крохотного стадиончика, который местные жители называют «пампой». Наши блестящие способности привлекли к нам симпатии владельца мяча и держателя гостиницы, который пригласил нас провести в ней два дня, пока не прибудет новая партия американцев, ехавших на специальной дрезине. Помимо того что сеньор Сото оказался превосходным человеком, он был также и просвещенной личностью, поэтому, исчерпав страстно волновавшие его спортивные темы, мы смогли поговорить и вообще о культуре инков, в которой он неплохо разбирался.

Когда, к нашему великому сожалению, пришло время уезжать, мы в последний раз выпили чудесный кофе, который варила супруга хозяина, и сели в игрушечный поезд, шедший в Куско, куда мы и прибыли двенадцать часов спустя. В этом типе поездов есть третий класс, предназначенный для местных индейцев; вагон, в котором они едут, служит для перевозки скота из Аргентины, следует только добавить, что запах коровьего навоза гораздо приятнее запаха человеческих экскрементов, а примитивные понятия о стыде и гигиене, бытующие среди туземцев, позволяют им справлять нужду (без различия пола и возраста) прямо на обочине, причем женщины подтираются юбками, а мужчины — ничем и держатся как ни в чем не бывало. Женщины-индеанки со своими младенцами — настоящие склады нечистот, и это результат того, что ребенка обтирают всякий раз после того, как он облегчится. Естественно, что об образе жизни этих индейцев туристы, путешествующие в своих удобных дрезинах, имеют самое смутное представление, улавливая только мимолетный образ, когда на полной скорости проносятся мимо нашего остановившегося поезда. Тот факт, что открывший руины археолог Бингхэм был американцем и изложил свои открытия в полуанекдотических историях, легкодоступных для мещанской публики, необычайно прославил это место в Соединенных Штатах — до такой степени, что его знают большинство находящихся в Перу американцев (как правило, они летят туда прямо из Лимы, бегло осматривают Куско, посещают развалины и возвращаются, ни на что больше не обращая внимания).
Археологический музей Куско достаточно беден: когда властям раскрыли глаза на то, что у них из-под носа уплывают несметные сокровища, было уже поздно; кладоискатели, туристы, иностранные археологи, наконец, всякий, хоть сколько-нибудь интересующийся данной проблемой, систематически грабили этот край, и то, что удалось собрать в музее, мало чем отличается от мусора. Однако для таких, как мы, не слишком-то сведущих в археологии, с набором недавно приобретенных и весьма путаных знаний о цивилизации инков, там было на что посмотреть, и несколько дней мы только этим и занимались. Смотритель оказался метисом, очень знающим — он весь так и пылал энтузиазмом расы, чья кровь текла в его жилах. Он рассказывал нам о блестящем прошлом и жалком настоящем, о настоятельной необходимости образования туземцев, о том, что первым шагом к полной реабилитации служит необходимость поднять экономический уровень туземной семьи — единственный способ смягчить отупляющий эффект коки и алкоголя, о том, наконец, что необходимо в полной мере изучить кечуа и способствовать тому, чтобы люди, принадлежащие к этому племени, оглядываясь назад, проявили свою гордость, а не чувствовали себя пристыженными, глядя на свое нынешнее состояние, осознавая свою принадлежность к туземцам или метисам. В это время в ООН как раз дебатировалась проблема коки, и мы рассказали смотрителю о своем опыте употребления этого алкалоида, на что он тут  же ответил, что с ним произошло то же самое, и разразился проклятиями против тех, кто цепляется за свои прибыли, отравляя огромное количество людей. Преобладающие в Перу племена колья и кечуа являются единственными потребителями этого продукта. Наполовину туземные черты лица у смотрителя и его глаза, горящие энтузиазмом и верой в будущее, — еще один из экспонатов музея, но музея живого, представляющего племя, которое все еще борется за свою индивидуальность.

Уамбо

Поскольку ни один из рычагов, на которые мы пробовали нажимать, больше не действовал, мы последовали совету Гарделя и «заложили вираж», взяв курс на север.
Обязательной остановкой на нашем пути был Абанкай, потому что оттуда отправляются грузовики, едущие в Уанкараму — преддверие лепрозория в Уамбо. Метод, примененный нами, чтобы найти крышу над головой и пропитание (жандармерия и больница), ничем не отличался от наших действий на предыдущих остановках, так же как и служащий, пообещавший помочь нам с транспортом, не отличался от прежних помощников, не считая того, что этого самого транспорта нам пришлось ждать в городе два дня из-за нехватки грузовиков на Страстной неделе. Мы побродили по крохотному городку, так и не найдя ничего достаточно интересного, что могло бы заставить нас забыть о голоде, поскольку питание в больнице было скудное. Растянувшись на траве на берегу речушки, мы смотрели на изменчивые краски сумеречного неба, мечтая о прошедших Любовях или, возможно, видя в каждом облаке соблазнительное подобие какой-нибудь еды.
Возвращаясь в комиссариат на ночлег, мы решили срезать путь и окончательно заблудились; побродив между засеянными участками поля и живыми изгородями, мы наткнулись на какой-то дом. Оказавшись перед каменной стеной, мы увидели собаку и ее хозяина, озаренных полной луной, которая делала их похожими на призраков; мы не учли, что наши фигуры, находящиеся против света, должны были иметь намного более устрашающий вид; ясно только, что ответом на наше вполне благовоспитанное «добрый вечер» послужили какие-то нечленораздельные звуки, среди которых, как мне показалось, я расслышал слово «Виракоча», и мужчина с собакой скрылись в доме, несмотря на наши дружелюбные призывы и извинения; тогда мы спокойно вышли через ворота на похожую на улицу тропинку.
Скука одолевала нас, и мы решили сходить в церковь — поближе присмотреться к сельской службе. Бедняга священник собирался выступить с проповедью в три часа, а к этому времени — примерно к половине второго — успел исчерпать весь набор общих мест. Умоляюще глядя на прихожан, он судорожными движениями сморщенных рук указывал то в один, то в другой угол храма. «Вщпите, глядите туда, ГЪсподь нисходит к нам, ГЪсподь уже с нами, и Его дух озаряет нас». После паузы священник затянул какую- то занудную литанию, и, когда уже казалось, что он вот-вот замолчит, не зная, что сказать, в порыве глубокого драматизма он разражался очередной сентенцией в том же роде. Когда имя многотерпеливого Христа было помянуто в пятый или шестой раз, мы не смогли удержаться от смеха и поспешно вышли.
Что вызвало у меня приступ астмы, не знаю (впрочем, догадываюсь, что какой-нибудь набожной прихожанке это известно), ясно было только, что, когда мы приехали в Уанкараму, я едва держался на ногах. У меня не было ни одной ампулы адреналина, а удушье усиливалось. Закутавшись в одеяло дежурного офицера, я смотрел на дождь за окном и курил одну за другой сигареты из темного табака, несколько облегчавшие мои мучения; незадолго до рассвета мне удалось вздремнуть, прислонившись к колонне галереи. К утру я уже более или менее пришел в себя и, приняв адреналин, который достал Альберто, и несколько таблеток аспирина, почувствовал себя как новенький.
Мы явились к старшему лейтенанту, бывшего кем-то вроде интенданта поселка, чтобы попросить у него лошадей, — нам надо было добраться до лепрозория; он принял нас чрезвычайно любезно и пообещал, что через пять минут к комиссариату доставят пару лошадей. Дожидаясь обещанного, мы наблюдали за тем, как разношерстная группа здоровенных верзил выполняет строевые упражнения, подчиняясь громогласному голосу солдата, который накануне так любезно принимал нас. Увидев нас, он также почтительно отсалютовал нам, не переставая тем же тоном отдавать команды «увальням», которые ему достались. В Перу военную службу проходит только один из пяти молодых людей, достигших соответствующего возраста, но остальные каждое воскресенье обязаны заниматься строевой подготовкой — это-то и были жертвы нашего вояки. На самом деле жертвами были все: призывники — жертвами гневливого нрава своего инструктора, а он — медлительности своих учеников, большинство которых не понимало испанского и, не видя необходимости делать повороты направо и налево, маршировать и замирать по стойке «смирно» просто потому, что так хочется их начальнику, делали все шаляй-валяй и могли вывести из себя кого угодно. Привели лошадей, и солдат дал нам проводника, говорившего только на кечуа. Итак, мы пустились в путь по горной дороге, предводительствуемые проводником, который на трудных участках вел наших лошадей под уздцы, — иначе там было не проехать. Таким образом мы осилили уже две трети пути, как вдруг перед нами возникли старуха и паренек, которые ухватились за поводья и затянули какую-то монотонную песню, в которой можно было разобрать только слово «лошадушки». Сначала мы подумали, что это торговцы плетеными корзинами, потому что старуха несла их в большом количестве. «Я не хотеть купить, не хотеть», — отвечал я и далее в том же духе, пока Альберто не напомнил мне, что наши собеседники — кечуа, а не родственники Тарзана. Наконец нам повстречался идущий навстречу человек, который говорил по-испански и объяснил нам, что индейцы были хозяевами лошадей и, когда они проезжали мимо дома лейтенанта, тот велел отобрать их и передать нам. Один из призывников, хозяин лошади, на которой ехал я, пришел за семь лиг, чтобы исполнить свой воинский долг, а бедная старуха жила совсем в другой стороне, так что, повинуясь соображениям гуманности, мы слезли с лошадей и продолжали путь пешком, по-прежнему предводительствуемые проводником, несшим на спине наши портфели, с которыми мы не расставались. Так мы прошли последнюю лигу и добрались до лепрозория, где дали проводнику в виде вознаграждения один соль, за что юноша не знал, как благодарить нас, не сознавая, сколь мизерна эта плата.
Нас принял начальник санитарной службы сеньор Монтехо, который сказал, что не может предоставить нам места, но отправит нас к живущему по соседству помещику. Владелец имения предоставил нам комнату с постелями и еду — именно то, в чем мы нуждались. На следующее утро мы отправились посетить больных крохотной больницы. Служащие здесь люди занимаются молчаливым благотворительным трудом; общее состояние — плачевное: две трети и без того небольшой площади отведено непосредственно больным, где и протекает жизнь этих обреченных, числом 31, которые смотрят на то, как проходят их дни, и на близящуюся смерть (по крайней мере, я так думаю) совершенно равнодушно. Санитарные условия ужасающи, и то, что на горных индейцев не производит никакого впечатления, повергает в неимоверное уныние людей из другой среды, хотя бы мало-мальски образованных. При мысли о том, что эти несчастные проводят всю свою жизнь в четырех глинобитных стенах, окруженные людьми, говорящими на чужом языке, и четырьмя санитарами, с которыми они неподолгу видятся каждый день, можно впасть в кому.
Мы вошли в одну из комнатушек с соломенным потолком и земляным полом, где белая девочка читала «Племянника Басилио» Кейруша. Едва мы заговорили, как девочка безутешно расплакалась, как будто ее вели на «крестную муку». Бедняжка приехала откуда-то с Амазонки и остановилась в Куско, где ей поставили диагноз и сказали, что направят в гораздо лучшее место, где она вылечится. Больница в Куско, конечно же, не рай, но там по крайней мере более или менее сносные условия. Думаю, что определение «крестная мука» в ситуации с девочкой подходит вполне: единственно приемлемое в этом заведении — медикаментозное лечение, все остальное может вынести только исстрадавшаяся и фаталистичная душа перуанского горного индейца. Глупость хозяев этого места только усугубляет отчужденность между больными и санитарами. Один санитар рассказывал нам, как главврач, хирург, должен был проводить операцию, которую невозможно было делать на кухонном столе, при абсолютном отсутствии всяческого инструментария; тогда он потребовал, чтобы ему предоставили другое место, даже если это будет морг соседней больницы в Андауайласе; ему отказали, и больная скончалась без лечения.
Сеньор Монтехо рассказал нам, как после основания этого антилепрологического центра по инициативе видного лепролога, доктора Пеше, именно ему было поручено организовать все, относящееся к новому заведению. Когда он приехал в Уанкараму, ему не позволили остановиться на ночь ни на одном постоялом дворе, один или двое друзей, которые у него там были, тоже отказались предоставить ему комнату, и, чувствуя приближающуюся грозу, он вынужден был укрыться в свинарнике, где и провел ночь.
Больная, о которой шла речь выше, через несколько лет после основания лепрозория вынуждена была идти туда пешком, так как никто не хотел давать ей лошадей и сопровождающего.
Угостив нас от всей души, нас отвели посмотреть новую больницу, которая строится в нескольких километрах от старой. Когда санитары спрашивали, какого мы мнения о ней, глаза у них блестели от гордости, как будто это они сами в поте лица, кирпич за кирпичом, возводили это сооружение; нам показалось бесчеловечным критиковать их и дальше, но у нового лепрозория те же недостатки, что и у старого: нет лаборатории, нет операционной, и вдобавок больница расположена в месте, где кишмя кишат москиты, — настоящая пытка для тех, кто вынужден проводить там весь день. Она рассчитана на 250 больных, имеет постоянный медперсонал, кроме того, проведены кое-какие санитарные усовершенствования, но еще многое предстоит сделать.
После двух дней пребывания в этом районе, мои приступы астмы становились все тяжелее, и мы решили покинуть эти края, чтобы попытаться предпринять более интенсивное лечение.
Приютивший нас помещик дал нам лошадей, и мы пустились в обратный путь, как всегда предводительствуемые немногословным проводником, говорившим на кечуа, который по приказу хозяина нес наш багаж. Дело в том, что богатые люди в этих краях относятся совершенно естественно к тому, что слуга, даже пеший, несет на себе весь груз во время такого рода путешествий. Дождавшись, пока первый поворот скроет нас, мы отобрали свои портфели у нашего проводника, по загадочному лицу которого было не понять, способен ли он оценить наш поступок или нет.
Вернувшись в Уанкараму, мы снова разместились в жандармерии, добиваясь грузовика, едущего на север, каковой и был предоставлен нам на следующий день. После утомительного дня, проведенного в пути, мы наконец добрались до городка Андауайлас, где я остановился в больнице — немного подлечиться.

Строго на север

После того как я провел два дня в больнице и немного оклемался, мы покинули это прибежище, уповая на милосердие наших закадычных друзей из жандармерии, которые, как всегда, сердечно приняли нас. Денег у нас оставалось так мало, что мы почти ае осмеливались прикасаться к еде, но не хотели работать, пока не доберемся до Лимы, потому что там не без основания рассчитывали устроиться на более высокооплачиваемую работу и таким образом собрать некую сумму, чтобы продолжать путь, поскольку о возвращении еще не было и речи.
Первый вечер прошел достаточно сносно, гак как младший лейтенант, человек учтивый, исполняющий обязанности начальника, пригласил нас поужинать, и мы смогли сделать кое-какие запасы на будущее, но следующие два дня нас непрестанно мучил успевший  стать нашим привычным спутником голод, а также скука, поскольку мы не могли сильно удаляться от контрольного пункта, через который в обязательном порядке проходили все шоферы, прежде чем начать или продолжить поездку.
К концу третьего дня, пятого из проведенных в Андауайласе, мы добились желаемого в виде грузовика, отправлявшегося в Айакучо. И, надо сказать, вовремя, так как Альберто резко отреагировал на то, что один из часовых избил индеанку, несшую еду своему мужу-заключенному, и эта реакция должна была показаться совершенно неуместной людям, которые смотрели на индейцев как на неодушевленные предметы, достойные только того, чтобы позволять им жить, и несколько настроила жандармов против нас.
Уже почти совсем стемнело, когда мы выехали из городка, где несколько дней провели как в заключении. Машина медленно ехала вверх по горам, высящимся вокруг северного въезда в город, и с каждой минутой становилось все холоднее. В довершение всего грозовая туча, обрушившись на нас ливнем, вымочила нас до нитки, и на этот раз нам негде было укрыться, поскольку мы находились в кузове грузовика, который вез в Лиму десять бычков, и должны были за ними присматривать вместе с индейским пареньком, который время от времени исполнял обязанности помощника шофера. Заночевали в городишке под названием Чинчерос и, поскольку холод заставил нас забыть о нашем жалком положении парий с пустыми карманами, по крайней мере прилично перекусили и выпросили кровать на двоих, естественно изливая потоки слез и жалоб, которые несколько смягчили нашего хозяина, взявшего с нас всего пять солей. Весь день мы ехали без остановки через глубокие ущелья и «пампу», как здесь называют расположенные на вершинах плоскогорья, которые приходилось постоянно пересекать в Перу, на чьей повсеместно пересеченной территории практически нет равнин, не считая лесистого района Амазонки. Объем порученной нам работы возрастал час от часу, поскольку бычки, истощив кормовую базу, которой служили рассыпанные по днищу кузова опилки, и уставшие постоянно находиться в одном и том же положении, терпя толчки грузовика, поминутно валились с ног, и нам приходилось любой ценой поднимать их, поскольку упавшему животному грозила опасность быть затоптанным своими сородичами.
В какой-то момент Альберто показалось, что один из бычков рогом постоянно задевает и ранит глаз другого, и он предупредил об этом индейского парнишку, который как раз находился рядом с местом происшествия. Пожав плечами и вложив в это движение всю свою индейскую сущность, парнишка ответил: «Ну и черт с ним, чего ему там видеть?», продолжая как ни в чем не бывало завязывать узел — занятие, от которого его оторвали.
Наконец мы приехали в Айакучо, прославившийся в истории Америки решающей битвой, которую Боливар выиграл на окружающих его равнинах. Здесь практически едва ли не отсутствует освещение — общая беда всех горных перуанских городов: электрические лампочки светят в беспросветной темноте ночи слабым оранжеватым светом. Некий господин, чьим хобби было коллекционировать иностранных друзей, пригласил нас переночевать у себя и договорился с водителем грузовика, который на следующий день уезжал на север, что он нас возьмет. Так что мы смогли осмотреть только одну или две из тридцати трех церквей, расположенных в более чем ограниченной городской черте. Попрощавшись с нашим добрым другом, мы снова взяли курс строго на Лиму.

В центральном Перу

Наше путешествие продолжалось без особых перемен; время от времени удавалось перехватить что-нибудь из еды, что случалось, когда какая-нибудь сострадательная душа проникалась сочувствием к нашему бедственному положению. Но питались мы всегда скудно, и этот дефицит лишь усугубился, когда вечером нас предупредили, что дальше проехать не удастся, потому что впереди — обвал, и нам придется провести ночь в городишке под названием Анко. С утра пораньше, усевшись в грузовик, мы пустились в путь, но далеко уехать не удалось: дорогу на самом деле преградил обвал, возле которого мы и провели весь день, голодные и любопытные, наблюдая за тем, как взрывают каменные глыбы, перегородившие дорогу. Возле каждого рабочего стояло по крайней мере пять официальных мастеров-надсмотрщиков, которые делились мнениями и не упускали случая пожаловаться на работу взрывников, которые также не были образцом прилежания.
Мы попробовали перехитрить голод, искупавшись в реке, протекавшей внизу, в ов- pare, но вода в ней была ледяная, а ни я, ни Альберто особой закалкой не отличались. Наконец после уже привычных слезных жалоб некий господин преподнес нам несколько початков зеленой кукурузы, а другой — коровье сердце и легкие. Мы моментально соорудили костер, воспользовались котелком одной сеньоры и начали готовить обед, но в самый разгар этого занятия взрывники закончили расчищать дорогу, караван грузовиков пришел в движение, сеньора отняла у нас котелок, и нам пришлось есть кукурузу сырой, а мясо, которое мы так и не успели поджарить, приберечь на будущее. В довершение всех наших бед разразился жуткий ливень, превративший дорогу в опасное месиво, и это при том, что вот-вот должно было стемнеть. Сначала проехали более напористые шоферы с той стороны обвала, поскольку проехать можно было только по одному, и лишь потом — машины с нашей стороны. Мы стояли в начале длинной очереди, но тягач, помогавший преодолевать опасный участок дороги, так рванул первый грузовик, что вышла из строя дифференциальная передача, и мы снова застряли. Наконец какой-то джип с тросом впереди, ехавший нам навстречу, оттащил грузовик в сторону, и остальные смогли проехать. Машина ехала всю ночь и, как всегда, выезжала из укромных долин и продолжала подъем по холодной перуанской пампе, превратившей нашу мокрую одежду в острые, как лезвия, сосульки. Мы с Альберто оба стучали зубами от холода и сидели, положив ноги друг на друга, чтобы их, чего доброго, не свело судорогой. Голод странным образом не сосредоточился в какой-то определенной точке, а словно разлился по всему телу, что не давало нам покоя, и настроение было соответствующее.
В Уанкальо, с первыми лучами зари, нам пришлось пройти четыре мили, отделявших место, где нас высадил грузовик, от поста жандармерии — нашей очередной привычной вехи. 1 км мы купили хлеба, заварили мате и достали наши пресловутые сердце и легкие, но не успели положить их на едва прогоревшие угли, как подвернулся грузовик, едущий в Оксампампу, который предложил нас подбросить. Наш интерес поехать в это место заключался в том, что там находилась (или мы считали, что находилась) мать одного нашего аргентинского приятеля, и мы надеялись, что она поможет нам с пропитанием и одарит несколькими солями. Итак, мы выехали из Уанкальо, почти не успев осмотреть его, движимые страстным призывом наших истощенных желудков.
Сначала дорога была очень хорошей, мы проехали несколько селений и в шесть вечера начали опасный спуск по дороге, которая едва могла пропустить только одну машину за раз, — поэтому каждый день разрешалось лишь одностороннее движение, однако наш водитель, по непонятной причине, решил, что он — исключение, и его ругань с шоферами встречных грузовиков, смесь криков и рыка моторов, задние колеса, частично зависшие над бездонной в ночной темноте пропастью, были не слишком-то успокоительным зрелищем; мы с Альберто, присев на корточки, готовы были спрыгнуть на землю при любой опасности, но наших спутников индейцев все это как будто совершенно не касалось. Однако наши страхи были не такими уж безосновательными, поскольку на многих перекрестках, размечавших дорогу по карнизу.
Менее удачливых водителей поджидали обрывы. И каждый опрокинувшийся грузовик уносил свой страшный человеческий груз в пропасть глубиной около двухсот метров, по дну которой бежал бурный поток, не оставлявший даже малейших надежд на спасение. По рассказам местных жителей, при всех авариях счет велся только на погибших — пропасть не вернула ни одного раненого.
К счастью, на этот раз все прошло нормально, и около десяти вечера мы приехали в городок под названием Лa Мерсед, расположенный в нижней, тропической зоне, типичный для сельвы, где некая сострадательная душа предоставила нам ночлег и досыта накормила. Еду наш хозяин предложил в последний момент, когда пришел посмотреть, как мы устроились, а мы не успели спрятать кожуру апельсинов, которые сорвали по дороге, чтобы хоть как-то утолить голод.
В жандармерии поселка мы без особой радости узнали, что грузовикам здесь регистрироваться не надо, так что нам представляло немалую трудность кого-нибудь «стопорнуть» и попросить нас подбросить, как мы делали до сих пор. Там же мы стали свидетелями заявления об убийстве. В комиссариат явились сын жертвы и какой-то смуглый мужчина с напыщенными жестами, утверждавший, что он — близкий друг покойного. Этот таинственный случай произошел несколько дней назад, и подозрение пало на индейца, фотографию которого принесли эти двое и которую капрал показал нам со словами: «Вот поглядите, господа доктора, классический убийца». Мы с энтузиазмом поддержали это утверждение, но, выйдя из комиссариата, я спросил Альберто: «Так кто же убийца?» Оказалось, он думает то же, что и я, а именно, что гораздо больше на убийцу похож тот, смуглый, а не индеец.
За долгие часы ожидания мы подружились с посредником, который сказал, что уладит дело так, что это обойдется нам бесплатно. Он, действительно, поговорил с водителем грузовика, и тот разрешил нам забраться в кузов, но потом выяснилось, что водитель добился скидки пять песо за человека против двадцати, которые требовал посредник, а так как мы заявили, что мы на мели (что было истинной правдой, если не считать нескольких завалявшихся монет), шофер пообещал позаботиться о нашем долге и так и сделал, а кроме того, когда мы приехали, устроил ночевать у себя дома.
Дорога чрезвычайно узкая, хотя и не настолько, как предыдущая, и очень красивая, окруженная горами и плантациями тропических фруктов: бананов, папайи и прочих. Она состоит из постоянных подъемов и спусков вплоть до самой Оксапампы, расположенной на высоте нескольких тысяч метров над уровнем моря; здесь находился пункт нашего назначения и одновременно конец дороги.
До этого места мы ехали в том же грузовике, что и смуглолицый мужчина из комиссариата. Во время одной из остановок этот тип пригласил нас вместе пообедать, разглагольствуя о кофе, папайе и чернокожих рабах, один из которых приходился ему дедушкой. Он говорил об этом без утайки, но явно этого стыдился. Так или иначе, мы с Альберто дружно решили отпустить ему грехи и снять с него обвинение в убийстве друга.

Рухнувшая надежда

На следующее утро мы со страшным неудовольствием узнали, что наш проживающий в Аргентине друг дал нам неверную информацию и его мать уже давно не живет здесь, но зато здесь живет его шурин, который и должен был позаботиться о двух «живых трупах». Приняли нас роскошно и отменно накормили, но по всему было видно, что хозяевами движет исключительно традиционная перуанская вежливость. Мы решили игнорировать все, кроме прямого приказания выметаться прочь, так как сидели на нуле, мучимые голодом и постоянно что-то жуя в доме наших друзей поневоле.
Так мы преприятно провели день: позабыв обо всех заботах, купались в речке, много и вкусно ели и пили чудесный кофе. К сожалению, все кончается, и вечером следующего дня инженер — а наш хозяин был инженером — нашел спасительное средство, которое было не только действенным, но и чрезвычайно дешевым: появился некий служащий путей сообщения, пообещавший доставить нас прямиком до Лимы. Для нас это была блестящая перспектива, поскольку мы уже предвидели конец своих странствий и хотели добраться до столицы, чтобы улучшить свое положение, а потому заглотили наживку вместе с крючком.
Тем вечером мы забрались в кузов грузовичка, и после жуткого ливня, вымочившего нас до нитки, нас высадили в два часа ночи в Сан-Рамоне, находившемся меньше чем на полпути до Лимы; приятель инженера попросил нас подождать, пока он сменит грузовик, и, чтобы мы не слишком его подозревали, оставил с нами своего спутника. Этот последний минут через десять отправился за сигаретами, и к пяти часам утра парочке аргентинских умников пришлось разговляться одной горькой действительностью, свидетельствовавшей о том, что нас надули по всем статьям. Мне хотелось только, чтобы, если это не была еще одна ложь, шофер действительно погиб, пронзенный рогами быка (пузатый говорил, что… но он производил впечатление такого хорошего человека, что мы ему во всем поверили… даже в том, что он пошел менять грузовик). Когда до рассвета оставалось уже совсем немного, мы заприметили парочку пьяных и разыграли свой великолепный номер с «годовщиной». Послушайте, как это делается:
1) Первым делом с силой произносится ключевая фраза, к примеру: «Эй, приятель, чего ты там копаешься, кончай свои глупости!» Жертва навостряет уши и немедленно начинает расспрашивать, кто ты такой и откуда здесь взялся: завязывается беседа.
2) Вы начинаете задушевный рассказ о перенесенных трудностях, задумчиво устремив взгляд вдаль.
3) Тут вмешиваюсь я и спрашиваю, какое сегодня число, кто-нибудь говорит какое: Альберто со вздохом произносит: «Нет, ты посмотри, какое совпадение — уже ровно год». Жертва спрашивает, какой такой год, и получает ответ: год с начала нашего путешествия.
4) Альберто, еще больший бесстыдник, чем я, испускает душераздирающий вздох и произносит: «Какая жалость — оказаться в таком положении, что даже не отметить дату» (он говорит это, как бы доверительно обращаясь ко мне); жертва моментально предлагает материальную помощь, скоро мы становимся запанибрата, говорим, что никогда не расквитаемся с этим долгом и т. п., и наконец соглашаемся.
5) После первой рюмки я наотрез отказываюсь выпить еще хоть каплю, и Альберто начинает надо мной насмехаться. Угощающий сердится и настаивает, я продолжаю отказываться, не объясняя почему. Тип настаивает, и тогда я, сгорая со стыда, признаюсь, что в Аргентине принято пить под закуску. Количество закуски теперь зависит от выражения лица клиента, но в целом это прием испытанный.
Точно такую же сценку мы разыграли в Сан-Рамоне и, как всегда, сумели подкрепить огромное количество выпитого кое- чем более основательным. Утром мы растянулись на берегу речки, окруженные очень красивым пейзажем, но наше эстетическое чувство не улавливало красот природы — вместо этого нам повсюду мерещилась еда. Неподалеку, за изгородью, виднелись апельсиновые деревья; при виде запретных плодов мы испытали жестокое разочарование — во рту ощущался кисловатый привкус апельсинов, но затем голод разыгрался с новой силой.
Вконец оголодав, мы решили отбросить остатки стыдливости и направились прямиком в больницу. В этот раз на Альберто напала странная робость, и произнести певучим голосом краткое дипломатическое слово пришлось мне.
— Доктор, — обратился я к находившемуся там врачу, — я студент медицинского факультета, мой друг — биохимик, мы оба аргентинцы и страшно проголодались. Мы хотим есть.
Застигнутый врасплох этой лобовой атакой, бедняга доктор угодил в цель, отдав распоряжение накормить нас в той же гостинице, где кормился сам; мы были неумолимы.
Не поблагодарив доброго доктора, потому что Альберто все еще было стыдно, мы стали ловить попутку и поймали. Теперь мы катили прямо в Лиму, удобно устроившись в кабине шофера, который время от времени останавливался, и мы втроем пили кофе за его счет.
Мы медленно ползли вверх по пролегавшей по скальному карнизу дороге — уже не бывает, — которая зародила в нас сомнения в правильности выбора, а шофер между тем с воодушевлением рассказывал историю каждого высившегося при дороге креста, когда неожиданно мы ухнули в огромную выбоину посреди дороги, не заметить которую мог только слепой; страх, что тип впервые сел за баранку, вновь начал терзать нас, но по здравом размышлении мы решили, что такого не может быть, потому что в этих местах, если ты не оказывался великим водилой, тебя тут же увольняли без выходного пособия. Терпеливо и тактично Альберто стал допытываться правды: выяснилось, что однажды грузовик нашего знакомого перевернулся, с тех пор у него село зрение, и он не пропускает ни одной рытвины. Мы попытались втолковать ему, насколько опасно для него самого и людей, которых он везет, управлять машиной при таких обстоятельствах, но шофер был невозмутим: это была его работа, и хозяин не спрашивал, как он доехал, а только доехал ли, и водительские права обошлись ему недешево, потому что пришлось дать в лапу, чтобы их получить.
Хозяин грузовика поехал дальше и проявил готовность довезти нас до самой Лимы, но мне, сидевшему посередине, приходилось прятаться всякий раз, когда мы проезжали полицейский контроль, потому что так ездить запрещено. Владелец машины тоже оказался хорошим человеком и дал нам кое-какой еды, которой должно было хватить до столицы, но до этого мы проехали через Ла Оройю — шахтерский центр, который мы хотели было осмотреть, но не смогли, так как ехали очень быстро.
Городок расположен в четырех тысячах метрах над уровнем моря, и по его общему виду можно догадаться, как тяжела шахтерская жизнь. Из огромных труб поднимались ввысь облака черного дыма, отчего все вокруг было покрыто гарью, и лица прохожих шахтеров были тоже продымлены этой древней печалью, объединяющей все в однообразно серую картину, идеально сочетавшуюся с пасмурными днями в горах. Когда стоял еще день, мы проехали наивысшую точку пути, расположенную на 4853 метрах над уровнем моря. Даже днем было очень холод но. Закутавшись в дорожное одеяло, я смотрел на расстилавшуюся вокруг панораму и во весь голос выкрикивал обрывки стихов, убаюканный равномерным ворчанием мотора.
В ту ночь мы остановились недалеко от столицы, а рано утром были уже в Лиме.

Город вице-королей

Итак, мы были на финише одного из самых важных этапов нашего путешествия, без сентаво в кармане, без особых перспектив быстро поправить положение, но довольные. Лима — красивый город, который уже предал забвению свое колониальное прошлое (по крайней мере по сравнению с Куско), похоронив его за фасадами новых домов. Она не оправдывает своей славы города-драгоценности, однако жилые кварталы очень хороши, окруженные широкими бульварами, а прилегающие к морю курортные местечки выглядят чрезвычайно привлекательно. От города до порта Кальяо ведут несколько широких шоссе, по которым жители Лимы могут в считанные минуты добраться до порта. В самом Кальяо нет ничего примечательного (виной тому однообразие всех заморских портов), за исключением крепости — сцены стольких баталий. Стоя перед ее огромными стенами, мы поражались подвигу лорда Кокрейна, который во главе южноамериканских моряков штурмом взял бастион. — это один из наиболее блистательных эпизодов освободительной эпопеи.

В центре города находится великолепный собор, такой непохожий на тяжеловесную громаду собора в Куско, в котором конкистадоры воплотили свои грубые представления о собственном величии. Здесь искусство обрело стиль, я бы сказал, даже чуточку женственный. Колокольни высоки и стройны — почти самые стройные из всех колоколен колониальных соборов; пышность, в отличие от дивной резьбы по дереву в Куско, ему придают золотые украшения; его нефы светлы по контрасту с мрачно враждебными пещерами города инков; его картины тоже светлые, почти жизнерадостные, принадлежат кисти художников более позд ней школы, отличной от замкнутых метисов, которые писали святых, обуреваемые клокочущей в них темной яростью. Все церкви несут несомненный отпечаток барочного стиля на своих фасадах и алтарях, сочащихся золотом. Это основанное на деньгах величие заставило местную знать до последнего сопротивляться натиску освободительных войск. Лима — подлинное воплощение Перу, не вышедшего из феодального состояния колонии: страна все еще ждет истинно раскрепощающей революции.
Но больше всего в этом благородном, аристократическом городе нам полюбился уголок, куда мы часто заходили — освежить свои впечатления от Мачу-Пикчу: это археологический музей, созданный ученым и чистокровным туземцем, доном Хулио Тельо, в котором хранятся коллекции непревзойденной ценности. Здесь — сплав разных эпох и культур.

Вниз по Укайали

С мешками за спиной и с видом исследователей мы подошли к суденышку незадолго до его отплытия. Выполняя договор, капитан провел нас в первый класс, и мы тут же завязали отношения с привилегированными пассажирами. Несколько свистков предупредили нас о том, что мы отплываем, и судно отвалило от берега; начался второй этап нашего путешествия в Сан-Пабло. Когда дома Пукальпы скрылись из виду и берега вплотную обступили заросли сельвы, народ отошел от поручней и уселся за карточные столы. Мы с великим страхом присоединились к игрокам, но на Альберто снизошло вдохновение, и он выиграл 90 солей в игру под названием «очко», близко напоминающую «семь с половиной». После этой победы мы почувствовали отвращение к играющей части плавучего населения, поскольку солнечные соли озарили наш дальнейший путь конкистадоров.
В первый день плавания у нас было немного возможностей завязать более тесные дружеские отношения с пассажирами, и мы держались немного в стороне, не вмешиваясь в общую беседу. Еда была скверная и скудная. Ночью, из-за обмеления реки, корабль остановился; москитов почти не было, и нам сказали, что это редкий случай, чему мы не очень поверили, привыкшие к разного рода преувеличениям, которые люди пускают в ход, когда нужно описать более или менее затруднительную ситуацию.
Рано утром следующего дня мы снялись с якоря; день прошел, не принеся никаких новостей, если не считать знакомства с девушкой, похожей на ветреную обольстительницу, которая, самое большее, думала, что у нас могут водиться кое-какие деньги, несмотря на то что мы безбожно плакались всякий раз, когда речь заходила о дензнаках. Под вечер судно пристало к берегу на ночную стоянку, и москиты предоставили нам чувствительное доказательство своего существования: густые рои насекомых изводили нас всю ночь. Альберто, обмотавшему голову марлей и засунувшему ноги в вещевой мешок, удалось немного поспать, я почувствовал симптомы приближающегося приступа астмы и, мучимый удушьем и москитами, не смог сомкнуть глаз до утра. Эта ночь слегка подвыветрилась из моей памяти, но мне до сих пор кажется, что я ощупываю кожу у себя на ягодицах, которая из-за количества укусов стала толстой, как у бегемота.
Весь следующий день я чувствовал себя сонным, то притулившись где-нибудь в уголке, то умудряясь вздремнуть в позаимствованном гамаке. Астма не унималась, так что пришлось прибегнуть к драконовским мерам и раздобыть антиастматическое средство самым прозаическим путем — купив его. Немного полегчало. Сонными глазами мы смотрели на манящую прибрежную сельву, не дающую покоя своей таинственной зеленью. Астма и москиты подрезали мне крылья, но в любом случае притягательность девственного леса оказывает на такие натуры, как я, действие, по сравнению с которым все хвори и разнуздавшиеся силы природы способны только слегка пощекотать мои сдавшие нервы.
Дни чередуются с неописуемым однообразием. Единственное развлечение — игра, которой мы также не можем насладиться в полной мере, учитывая наше финансовое положение. Вот и еще два дня промелькнули, ничего не изменив. Обычно плавание длится четыре дня, но обмеление реки заставляет нас останавливаться на ночь, и помимо задержки в пути это превращает нас в искупительные жертвы для насекомых. Хотя в первом классе кормежка лучше и москитов намного меньше, еще неизвестно, что мы выиграли от замены. В характерах у нас обоих гораздо больше общего с простыми матросами, чем с этими представителями мелкой буржуазии, которые, богаты они или нет, еще слишком хорошо помнят, чего им стоила роскошь восхищаться двумя путешествующими оборванцами. Они так же вопиюще невежественны, как и им подобные, но маленький триумф, которого они добились в жизни, позволяет им высоко держать голову, и немудрящие истины, которые они изрекают, имеют прочную, почти стальную гарантию, основанную на том, что они изречены именно ими.
Моя астма продолжалась крещендо, хотя я неукоснительно соблюдал режим приема пищи. Бесцветные ласки шлюшки, которая сжалилась над моим плачевным физическим состоянием, острой иглой вонзились в полузабытые воспоминания о моей добродяжнической жизни. Ночью, не в силах уснуть из-за москитов, я думал о Чичине, уже превратившейся в далекий сон, сон очень приятный, чей конец, что нехарактерно для подобного рода явлений, оказывается в ладу с нашим характером и оставляет в памяти больше меда, чем желчи. Я тихо и ласково поцеловал ее, чтобы она восприняла этот поцелуй как поцелуй старого друга, который знает и понимает ее, и память умчала меня в Малагеныо, где в сумерках холла она, должно быть, нашептывала в эти минуты своему новому любовнику одну из своих странных и путаных фраз. Огромный купол, рисовавшийся мне в звездном небе, весело мерцал, словно отвечая «да» на вопрос, уже готовый вырваться из моих легких: а стоит ли?
Еще два дня — никаких перемен. В слиянии Укайали и Мараньона, которые дают начало самой полноводной реке мира, нет ничего сверхъестественного: всего-навсего два потока глинистой воды, которые сливаются, чтобы образовать один, несколько пошире, возможно, поглубже, и не более. Адреналин весь кончился, а астма идет по возрастающей; я едва съедаю за день горсть риса и выпиваю несколько чашек мате. В последний день, когда финиш уже недалеко, страшная буря заставляет корабль остановиться, и тут-то насекомые обрушиваются на нас целыми тучами, чтобы отомстить, поскольку скоро мы покинем их владения. Кажется, что этой ночи не будет конца: в воздухе стоят звонкие хлопки и нетерпеливые восклицания, карточной игрой накачиваются, как наркотиками, и болтают вслух все, что ни взбредет на ум, лишь бы время бежало побыстрее. Утром в лихорадке прибытия кто-то оставляет пустой гамак, и я ложусь: словно по волшебству, я чувствую, как ослабевает натянутая внутри меня пружина, толкая меня то ли ввысь, то ли в бездну — кто знает… Альберто будит меня, с силой тряся за плечо: «Эй, голоштанник, приехали». На берегу раздавшейся вширь реки перед нами появляется город с невысокими домишками, среди которых возвышаются отдельные здания, окруженные сельвой и расцвеченные красноземом.

День св. Гевары

В субботу 14 июня 1952 года мне, ничем не знаменитому имяреку, исполнилось двадцать четыре года — канун трансцендентальной четверти века, серебряной свадьбы с жизнью, которая, в конце концов, не так уж и плохо со мной обошлась. Рано утром я пошел на реку, чтобы еще раз попытать рыбацкое счастье, но это занятие — та же игра: тот, кто поначалу выигрывает, рано или поздно проигрывается. Днем сыграли футбольный матч, в котором я занял привычное место вратаря, и справился даже лучше, чем раньше. Вечером, после того как мы зашли к доктору Брешиани, который угостил нас роскошным ужином, в столовой нам преподнесли наш национальный алкогольный напиток, «эль писко», досконально знакомый Альберто по его воздействию на центральную нервную систему. Когда все были уже тепленькие, директор колонии произнес очень красивый тост в нашу честь, и я, наклюкавшись «писко», выдал в ответ примерно следующее:
— Итак, моя обязанность отблагодарить чем-то большим, чем условная любезность, за тост, который поднял за нас доктор Брешиани. Учитывая нищенские условия нашего путешествия, нашим единственным средством выражения эмоций остается слово, и именно при помощи слова я хотел бы выразить свою, а также своего спутника, признательность всему персоналу колонии, который, почти не зная нас, предоставил нам это прекрасное свидетельство уважения, а именно честь отпраздновать мой день рождения, как если бы это был главный праздник для каждого из вас. Но есть и нечто большее; через считанные дни мы покидаем перуанскую землю, и поэтому мои слова приобретают дополнительный смысл прощальных, в которые я стараюсь вложить всю нашу привязанность к народу этой страны, которая беспрерывно осыпала нас дарами с первого же дня нашего пребывания в Такне. Я хочу подчеркнуть еще кое-что, отчасти касающееся темы произнесенного тоста: хотя наша незначительность мешает нам стать глашатаями вашего дела, мы верим — и после этого путешествия еще тверже, чем раньше, — что разделение Америки на иллюзорные и расплывчатые национальности абсолютно ложно. Мы представляем из себя единую расу метисов, которая от Мексики до Магелланова пролива проявляет заметные признаки этнографического сходства. Поэтому, стараясь сбросить с себя весь груз жалкого провинциализма, я поднимаю тост за Перу и Объединенную Америку.
Конец этого шедевра ораторского искусства потонул в громе аплодисментов. Праздник, который в здешних краях состоит в том, чтобы выпить возможно больше алкоголя, продолжался до трех часов ночи, когда мы решили, что нам пора на покой.

«Контикита» бунтует

Два-три москита не могли пробиться сквозь навалившийся на меня сон, и через несколько минут я их прихлопнул, но моя победа ни к чему не привела: голос решительно настроенного Альберто вторгся в сладостный лимб, в котором я пребывал. Слабые огни деревушки — она, судя по всему, должна была называться Летисия — маячили на левом берегу реки. Не раздумывая ни минуты, мы с великим пылом направили наш плот «Контикита» к далеким огням, но тут-то и произошел конфуз: громоздкая махина никак не желала приставать к берегу, упрямо прокладывая себе путь посреди потока. Мы гребли изо всех сил, и, когда, казалось, были уже близки к цели, плот разворачивался вокруг своей оси и нас снова сносило к середине реки. Со все возрастающим отчаянием мы смотрели, как удаляются от нас желанные огоньки, и наконец, выбившись из сил, решили по крайней мере выиграть битву у москитов и спокойно проспать до утра, чтобы решить, что делать дальше.
Положение наше было не из завидных, поскольку, доверься мы течению, оно рано или поздно должно было принести нас в Манауш, находящийся, по более или менее достоверным данным, в десяти днях пути, а поскольку в результате произошедшего накануне несчастного случая мы лишились рыболовных снастей, то следовало подумать о пропитании, к тому же у нас не было уверенности, которую придает знание того, что ты можешь пристать к берегу, когда тебе заблагорассудится; не говоря уже о том, что мы пересекали бразильскую границу, не выправив документов и не зная языка. Но все эти рассуждения не заняли у нас много времени, поскольку очень скоро мы уже спали беспробудным сном.
Когда солнце еще только вставало над горизонтом, я выбрался из-под полога против москитов, чтобы окинуть взглядом занимаемые нами позиции. Самым злокозненным образом «Контикита» решила прибиться вместе со своим живым грузом к правому берегу и тихонько пристала к небольшому причалу, хозяева которого, должно быть, жили где-то поблизости. Я решил оставить обзор местности на потом, так как мы все еще находились в сфере жизненных интересов зловредных насекомых, и они жалили нас почем зря. Альберто спал как убитый, и я решил от него не отставать. Болезненная слабость и нечто вроде подозрительной сонливости, мешавшие думать о будущем, овладели мной. Я был не в состоянии принять какое-либо решение и про себя прикинул: какое бы зло нам ни грозило, не было никаких оснований считать, что мы не выдюжим.

По дороге в Каракас

После обычных, совершенно необязательных вопросов, ощупывания, тщательной проверки паспортов и типичных для полицейских инквизиторски подозрительных взглядов офицер поставил нам огромную печать с выездной датой, 14 июля, и мы вступили на мост, соединяющий и разделяющий две нации. Венесуэльский солдат с той же вызывавшей наглостью, что и его колумбийские кол- теги — черта, похоже, общая для всех военных, — перерыл наш багаж и посчитал не лишним подвергнуть нас импровизированному допросу, словно чтобы продемонстрировать, что мы разговариваем с «представителем власти». На посту в Сан-Антонио-де-Тачира нас задержали надолго, но только из-за бюрократических формальностей, и вот мы уже ехали дальше на грузовичке, который должен был доставить нас в город Сан-Кристобаль. На середине пути находится таможенный пункт, где нас и наш багаж подвергли тщательнейшему досмотру. Пресловутый нож, который уже вызвал столько неприятностей, снова стал лейтмотивом продолжительной дискуссии, которую мы вели умело, с опытностью людей, поднаторевших в спорах с такими интеллектуалами, как полицейские капралы. Револьвер уцелел, потому что лежал в кармане моей кожаной куртки, замотанный в тряпки, настолько заскорузлые от грязи, что это произвело впечатление даже на таможенников. С трудом удалось отстоять нож, который не переставал быть поводом для все новых и новых препирательств, так как таможенные посты встречаются по всей дороге до самого Каракаса и мы далеко не были уверены, что столкнемся с умами, доступными простым доводам человеческого рассудка. Дорога, соединяющая пограничные народы, прекрасно вымощена, особенно в венесуэльской части, и очень напоминает горный район Кордовы. В общем, эта страна кажется более процветающей, чем Колумбия.
По приезде в Сан-Кристобаль между владельцами транспортной компании и нами завязалась дискуссия, поскольку мы хотели путешествовать как можно более экономно. Впервые за все время путешествия восторжествовала позиция транспортников, считавших, что выгоднее два дня проехать на грузовике, чем проделать тот же путь, но за три — в омнибусе; мы, подгоняемые необходимостью как можно скорее устроить свое будущее и соответствующим образом подлечить мою астму, решили накинуть еще 20 боливаров во имя Каракаса До вечера мы бродили по округе или читали о Венесуэле в довольно приличной местной библиотеке.
В одиннадцать вечера мы выехали на север, впереди не было видно ни кусочка асфальтированной дороги. На сиденье, где поместиться троим можно было только впритирку, нас втиснули вчетвером — так что ни о каком сне даже мечтать не приходилось; кроме того, из-за прокола мы потеряли час, а моя астма разыгралась не на шутку. Мы неспешно поднимались к вершине, и растительность становилась реже, но в долинах виднелись те же посадки, что и в Колумбии. На дорогах, находившихся в плохом состоянии, то и дело случались проколы; еще несколько ожидало нас на второй день пути. На контрольных полицейских пунктах проверяют и обыскивают все грузовики без разбора, так что пришлось бы нам покувыркаться, если бы у одной из пассажирок не оказалось при себе визитной карточки: водитель говорил, что все тюки — ее, и дело с концом. Цены на еду выросли и вместо боливара с человека поднялись до трех с половиной. Мы решили по возможности экономить, так что на остановке в Пунта-дель-Агила сидели голодные, но шофер сжалился над нашим убожеством и хорошо накормил за свой счет.
Пунта-дель-Агила — самая высокая точка венесуэльских Анд и расположена на высоте 4108 метров над уровнем моря. Я принял последние две таблетки из тех, что у меня оставались, и провел ночь относительно спокойно. На рассвете шофер остановился вздремнуть часок, так как два дня без перерыва сидел за баранкой. Мы думали приехать в Каракас вечером, но нас снова задержали проколы; кроме того, сел аккумулятор, и пришлось остановиться, чтобы подзарядить батареи. Климат изменился на тропический: москиты стали агрессивнее, и повсюду росли банановые пальмы. Последний участок, когда я пребывал в полузабытьи из- за сильного приступа астмы, был превосходно заасфальтирован и, кажется, довольно красивый (дело было ночью). Светало, когда мы прибыли в конечный пункт нашего путешествия. Я вымотался вконец и буквально рухнул на кровать, которую мы наняли за полболивара, уснув как убитый после хорошей дозы адреналина, которую ввел мне Альберто.

Этот странный двадцатый век

Пик астматического приступа позади, и я чувствую себя почти здоровым, однако время от времени прибегаю к помощи нового приобретения — французского «вдувателя». Мне страшно не хватает Альберто. Как будто во время воображаемой атаки у меня остались неприкрытыми фланги. Я поминутно оборачиваюсь, чтобы поделиться с ним каким-нибудь замечанием, и до сих пор не могу привыкнуть к его отсутствию.
Да, жаловаться действительно почти не на что; чуткое внимание, хорошая — и досыта — кормежка, надежда скоро вернуться, чтобы возобновить занятия и получить степень, и все-таки мысль об окончательном расставании мешает мне быть счастливым; дело в том, что вот уже много месяцев, шагая рядом, мы делили все горести и радости, а привычка мечтать о похожем в одинаковых ситуациях связала нас еще больше.
И, поскольку мысли мои постоянно к этому прикованы, я равнодушно удаляюсь от центра Каракаса. Стены домов словно раздвигаются.
Каракас протянулся по всей длине узкой долины, которая опоясывает и теснит его со всех сторон, так что пройдя немного по ровной поверхности, приходится карабкаться на окружающие его холмы, и вот уже город прогресса — у наших ног, обращенный к нам новой гранью своего многоликого образа. Неграм, тем самым великолепным представителям темнокожей расы, которые сохранили свою расовую чистоту благодаря нелюбви к частым омовениям, довелось увидеть, как на их территории появился новый представитель рабов — португалец. И две старые расы начали тяжкую совместную жизнь, полную разного рода мелких ссор и распрей. Чужое презрение и собственная бедность объединяют их в ежедневной борьбе, но разное видение мира возводит между ними непреодолимую преграду; негр, праздный и мечтательный, тратит свои жалкие десо на всяческие вольности, а то и мелкие правонарушения, европеец традиционно тяготеет к труду и накопительству, эта тяга преследует его даже в таком укромном уголке Америки и заставляет двигаться вперед независимо от его личных устремлений.
Бетонные дома уже полностью исчезли, и только ранчо из необожженного кирпича царят и властвуют на этих высотах. Я заглядываю в одно из них: комната, разделенная напополам перегородкой, где есть очаг и стол; несколько охапок соломы на полу, похоже, заменяют кровати; трое совершенно голых негритят играют с костлявыми котами и шелудивой собакой. Из очага валит едкий дым, заполняющий все вокруг. Мать-негритянка с мелкими колечками волос и обвисшими грудями готовит еду, ей помогает одетая негритяночка лет пятнадцати. Стоя в дверях ранчо, я завожу разговор и прошу мать с дочкой попозировать мне для фотографии, но они наотрез отказываются, если только я тут же не отдам им это фото; я тщетно пытаюсь объяснить им, что фотографии надо сначала проявить, иначе ничего не выйдет. Наконец я обещаю тут же отдать им фотографии, но они становятся подозрительными и ничего не хотят слышать. Один из негритят потихоньку убегает поиграть с друзьями, пока я продолжаю препираться с его семьей, наконец я занимаю позицию в дверях, держа наготове заряженный фотоаппарат, и угрожаю любому, кто хотя бы высунется. Какое-то время мы играем в эту игру, пока я не замечаю сбежавшего негритенка, который беззаботно катит мне навстречу на новеньком велосипеде; я навожу объектив и щелкаю затвором, но результат оказывается ужасным: чтобы не попасть в кадр, негритенок наклоняется, падает на землю и тут же начинает реветь, пуская сопли; все тут же перестают бояться камеры и выскакивают на улицу, осыпая меня бранью. Я удаляюсь с опаской — поскольку негры умеют очень метко бросаться камнями, — преследуемый ругательствами и оскорблениями, среди которых выделяется самое унизительное: португалишка.
По обочинам дороги стоят кузова автомобилей, в которых живут португальцы; в одном из них, где живут негры, поблескивает холодильник, а из многих доносится радиомузыка, которую хозяева включают на полную громкость. Поблескиваюпще автомобили стоят у дверей жалких лачуг. Самолеты всех типов, отбрасывая серебристые отблески, со свистом рассекают воздух, а там, у моих ног, раскинулся Каракас, город вечной весны, центру которого угрожают красные черепичные крыши, перемешанные с плоскими крышами строений в современном стиле, но есть нечто, что позволит оранжеватым колониальным зданиям существовать и дальше, даже после того, как они исчезнут с географической карты: это — их дух, непроницаемый для промышленного Севера, прочно укоренившийся в полупасторальной ретроградности колониальных времен.

Заметка на полях

Светлые прожилки созвездий расчертили небо над этой горной деревушкой, а тишина и холод делают тьму неосязаемой. Это было — не знаю, как лучше объяснить, — так, словно все твердое, прочное вдруг стало летучим в окружавшем нас эфире, который, лишая нас индивидуальности, сплавлял наши окоченевшие души в бескрайнюю черноту. В небе не было ни одного облака, которое, закрыв какую-то часть звездного неба, давало бы перспективу пространству. Всего в не скольких шагах мертвенный свет фонаря разгонял окружающие потемки.
В скрывавшей лицо человека тени блестели только белки его глаз, да белели четыре передних зуба. Я до сих пор не знаю, что больше подготовило меня к откровению — окружающее или личность человека, — знаю только, что приведенные аргументы я уже не раз слышал из уст самых разных людей и они никогда не производили на меня впечатления. На самом деле наш собеседник был интересным типом; еще молодым он бежал из одной европейской страны, чтобы скрыться от убийственных догм; он знал вкус страха (одно из того немногого, что заставляет ценить жизнь), затем кочевал из страны в страну и, пройдя через тысячу злоключений, оказался в этом пустынном краю, где терпеливо дожидался великого события.

После избитых фраз и общих мест, с помощью которых каждый отстаивал свою позицию, когда спор уже затихал и мы собрались расходиться, он проронил все с той же характерной для него плутоватой улыбкой, подчеркнувшей неровности его передних зубов: «Будущее за народом, и не важно, постепенно или одним махом, но он завоюет власть здесь и во всем мире. Скверно то, что он должен приобщиться к цивилизации, а сделать это можно, только захватив власть. Он цивилизуется только ценой собственных ошибок, которые будут очень серьезными и обойдутся во множество невинных жизней. А может, и нет, может, и не таких уж невинных, ведь они совершат тяжкий грех против природы,  так как им не хватит их способности к адаптации. Все они, все неприспособленные, как вы и я например, погибнут, проклиная власть, ради которой принесли свои жертвы, иногда великие. Безликая революция отымет их жизни и даже использует память о них как пример и орудие для укрощения будущих поколений. Мой грех больше, потому что я, более утонченный и более опытный, называйте как угодно, умру, зная, что моя жертва вызвана только упрямством, которое символизирует прогнившую, рушащуюся цивилизацию, и что жертва эта никак не повлияет на ход истории и мое личное мнение о самом себе, вы же умрете сжав кулаки и стиснув зубы, по тому что вы не символ (нечто неодушевленное, что ставят в пример), вы — подлинная составляющая рушащегося общества: роевое, коллективное сознание говорит вашими устами и проявляется в ваших действиях: вы так же полезны, как и я, но не знаете ценности вклада, который вносите в общество, приносящее вас в жертву».

Я видел его зубы и плутовскую усмешку, когда он говорил это, чувствовал его рукопожатие и слышал похожие на далекий лепет слова официального прощания. Ночь, заразившись его словами, снова овладела мной, приняла в свое лоно; но, несмотря на его слова, теперь я знал… знал, что в минуту, когда могущественный, правящий миром дух одним мощным ударом рассечет все человечество на две непримиримые партии, я буду с народом и знаю это потому, что он заточен в ночи, которую я, эклектичный прозектор доктрин и психоаналитик догм, завывая как одержимый, буду брать приступом и вести под нее подкопы, обагрю свое оружие в крови и, обезумев от ярости, буду рубить головы побежденным. И я вижу, будто неимоверная усталость сковывает мой недавний порыв, будто я приношу себя в жертву настоящей революции, уравнивающей все порывы и устремления, для примера произнося «теа culpa»; чувствую, как ноздри мои раздуваются, смакуя едкий запах пороха и крови, вражеской смерти. Я изготовляюсь к схватке, превращая свое существо в жертвенник, чтобы в нем отозвался трепетом новых надежд звериный вой победившего пролетариата.

Приложения

Перу. Из путевых заметок

Лима не очень похожа на Кордову, но на ней всегда лежала и будет лежать печать города колониального или, лучше сказать, провинциального. Мы отправились в консульство, где нас ожидала почта и, прочтя ее, пошли взглянуть, как обстоят дела с рекомендацией, к одной канцелярской крысе, которая, разумеется, послала нас куда подальше. Бродя из казармы в казарму, мы наконец выклянчили немного риса, а днем навестили доктора Пеши, который принял нас с любезностью, действительно странной в главном лепрологе. Он выбил нам места в больнице для прокаженных и пригласил вечером поужинать у себя. Говорун он оказался отменный. Спать легли поздно.
Встали тоже поздно и позавтракали, после чего нам сообщили, что распоряжения кормить нас не поступало, так что мы решили съездить в Кальяо и разузнать все сами.
Поход оказался долгим, так как было 1 Мая и транспорта не было, поэтому пришлось пройти 14 километров пешком. Смотреть в Кальяо особенно не на что. Даже аргентинских судов не было. Для закалки мы еще разок зашли в казарму поклянчить еды, предприняли отступление курсом на Лиму и снова поужинали у доктора Пеши, который рассказал нам о своих приключениях с классификацией проказы.
Утром пошли в музей археологии и антропологии. Отличный музей, но у нас не хватило времени осмотреть его целиком.
___ оставляет желать много лучшего, но зато в ней есть каталог, превосходный по ясности и методу организации, а также по количеству заполненных карточек. Само собой, вечером пошли ужинать к доктору Пеши, который, как обычно, проявил себя приятнейшим собеседником.
В воскресенье нас ожидало великое событие — первая возможность увидеть бой быков, и, хотя это была, что называется, «но- вильяда», иначе говоря, коррида, в которой участвуют быки и тореро поплоше, я был весь ожидание — вплоть до того, что едва мог сконцентрироваться на книге Тельо, которую читал утром в библиотеке. Мы появились на корриде, но, когда пришли, новичок уже приканчивал быка, однако способом, отличным от обычного, то есть оглушив его ударом в затылок. В результате бык еще десять минут мучился, лежа на досках, пока тореро не прикончил его; публика свистела и визжала Третий бык заставил несколько поволноваться, когда театрально подцепил тореро рогом и подбросил его в воздух, но и только. Праздник закончился безболезненной и бесславной смертью шестого животного. Искусства я в этом не вину; до определенной степени— мужество; ловкости — немного; эмоции — так себе. В конечном счете все зависит от того, как человек настроился провести воскресенье.

Утром в понедельник мы снова отправились в антропологический музей, а вечером, как у нас уже было принято, пошли к доктору Пеши, где познакомились с профессором психиатрии, доктором Валенсой, очень приятным собеседником, который рассказал нам несколько анекдотов про войну и еще несколько примерно в таком роде: «Зашел я как-то в кино посмотреть фильм с Кантинфласом. Все кругом смеются, а я ничего не понимаю. Но ничего странного, потому что остальные тоже ничего не понимали. Чего тогда смеяться? На самом деле они смеялись над собой, каждый из присутствующих смеялся над какой-то своей чертой. Мы народ молодой, без традиций, без культуры, почти неизученный. И они смеялись над всеми недостатками, которые не смогла устранить наша младенческая цивилизация… Так что же получается: разве Северная Америка, несмотря на свои небоскребы, машины и состояния, превзошла нас, перестала быть молодой? Различия только формальные, а не по сути, это роднит всех американцев. Пойдя на Кантинфласа, я понял, что такое панамериканизм!»
Вторник не принес ничего нового в том, что касается музеев, но в три часа дня мы отправились на встречу с доктором Пеши, который подарил Альберто белый костюм, а мне — пиджак такого же цвета. Все сошлись на том, что теперь мы мало-мальски похожи на людей. В тот день это было самое важное.
Прошло еще несколько дней, и мы в полной боевой готовности, но по-прежнему точно не знаем, когда отправимся. Это должно было случиться еще два дня назад, но грузовик, который собирался нас подобрать, так и не выехал. С разных точек зрения, наше путешествие продвигается нормально: в научном плане мы посетили почти все музеи и библиотеки. Единственный по-настоящему ценный — это археологический музей, созданный доктором Тёльо. С точки зрения нашей специальности, то есть проказы, нам удалось познакомиться только с доктором Пеши, все остальные лишь его ученики, и им не хватает еще многого, чтобы добиться чего-то весомого. Как и везде в Перу, здесь нет биохимиков, и лабораторные исследования проводят специально обученные врачи. Альберто поговорил с некоторыми из них, чтобы они связались с людьми в Буэнос-Айресе. С двумя разговор у него получился, но с третьим… Дело было так: он представился доктором Гранадо, специалистом по проказе и т. д.; его приняли за врача, и один из опрашиваемых разоткровенничался: «Нет, биохимиков у нас нет. Поскольку существует распоряжение, запрещающее врачам заниматься фармацевтикой, мы не позволяем фармацевтам совать свой нос в то, чего они не знают». Альберто чуть было не набросился на него, так что пришлось мне слегка двинуть его локтем по почкам, чтобы он успокоился.

Несмотря на всю свою незатейливость, нас больше всего тронуло прощание больных. Они собрали больше 100 солей, которые вручили нам вместе с красноречивым, хоть и кратеньким посланием. Потом некоторые приходили проститься лично, и не у одного в глазах стояли слезы, когда они благодарили нас за ту малую толику жизни, что
мы им дали, пожимая им руки, принимая их скромные подарки и сев вместе с ними послушать футбольный радиорепортаж. Если что-либо и заставляет нас всерьез заниматься проказой, то это нежность, которую больные проявляют к нам повсюду
Как город Лима не оправдывает ожиданий своей прочной репутации города вице- королей, но зато ее жилые кварталы очень симпатичные и просторные, и новые улицы также широкие. Интересно было видеть полицейский разъезд, окруживший посольство Колумбии. Не менее 50 полицейских, в форме и без, несут постоянную охрану всего квартала.
Первый день поездки не принес ничего нового, дорогу до Ла Оройи мы знали, а остальную часть пути проехали в беспроглядной темноте, рассвет застиг нас в Серро-де-Паско. Компанию нам составили братья Бесерра, по прозвищу «старьевщики», сокращенно «старье», которые оказались очень хорошими людьми, особенно старший. Мы продолжали ехать целый день, понемногу спускаясь в более жаркие районы, отчего у меня заболела голова и ухудшилось общее самочувствие, и без того неважное, начиная с Тиклио — самой высокой точки» расположенной на высоте 4853 метра над уровнем моря. Когда мы проехали Уануко и приближались к Тинго Мария, сломался наконечник оси левого переднего колеса, но так удачно, что колесо застряло в ограждении, и мы не перевернулись. Пришлось задержаться на ночь, и я пытался сделать себе укол, но в результате только разбил шприц.
Следующий день прошел скучно и астматично, однако к вечеру дело приняло более благоприятный для нас оборот — Альберто пришло в голову меланхолично произнести, что сегодня, 20 мая, исполняется ровно полгода, как мы в пути; под этим предлогом в ход пошли стаканчики с «писко»; на третьей бутылке Альберто встал, пошатываясь, и, выпустив обезьянку, которую держал на руках, исчез со сцены. Младший из «старьевщиков» прикончил бутылку и последовал за ним.
На следующее утро мы поспешили убраться до того, как встанет хозяйка, потому что не заплатили по счету, а «старье» чуть не село на мель из-за ремонта оси. Мы ехали весь день, пока дорогу нам окончательно не преградил барьер из тех, которые ставят военные, чтобы перекрыть движение, когда идет дождь.
Снова день езды, и новая остановка в конце выстроившейся цепочки машин. С наступлением вечера караван тронулся с места только для того, чтобы снова остановиться в Нескилье — конечной точке нашего пути.
На следующий день, так как машины на шоссе все еще стояли, мы зашли в местный комиссариат, чтобы раздобыть морфия, и днем уже выехали, везя с собой раненого, присутствие которого позволило бы нам проехать даже там, где поставлены заграждения. И действительно, через несколько километров все остальные машины снова остановились, а наша спокойно проехала дальше, до Пукальпы, куда мы прибыли уже под вечер. Младший «старьевщик» заплатил за ужин, а потом мы, в честь прощания, взяли четыре бутылки вина, после которого он рассентиментальничался и поклялся нам в вечной любви (…).
Главная проблема состояла в том, чтобы добраться до Икитоса, так что мы полностью посвятили себя этой цели. Первым объектом, по которому мы решили нанести удар, был некто Коэн, про которого нам сказали, что он евреи, но человек хороший; что он еврей, было очевидно, хороший ли он человек — сомнительно. Короче, он отвязался от нас, отфутболив к агентам компаний, которые тоже отвязались, отфутболив нас к капитану некоего судна, который принял нас совершенно нормально и в виде максимальной уступки пообещал, что возьмет с нас за билеты третьего класса, а потом устроит в первом. Потом мы поговорили с начальником гарнизона, который сказал, что ничего не может для нас сделать. Затем — с его заместителем; после отвратительного допроса, в котором тот проявил всю свою тупость, он пообещал нам помочь.
Вечером пошли купаться в Укайали, с виду похожую на верховья Параны, и встретили там субпрефекта, который заявил, что имеет сообщить нам нечто чрезвычайно важное: капитан судна, из почтения к нему, согласился взять с нас за билеты третьего класса, а потом устроить в первом — что ж, отлично!
Там, где мы купались, некая парочка ловила рыбу необычной формы, которую местные называют «касаткой» и которая, по преданию, пожирает мужчин, насилует женщин и вытворяет еще тысячу подобных бесчинств. Вероятно, это речной дельфин, у которого, помимо прочих странных особенностей, гениталии очень похожи на женские; индейцы пользуются этим как заменой, но сразу после соития должны убить животное, потому что гениталии сокращаются и не дают высвободить член. Вечером нам предстояло одно из самых неприятных дел — встретиться со своими коллегами из больницы, чтобы попросить у них ночлега. Само собой, прием был оказан холодный, и нас чуть было не послали подальше, но наша пассивность взяла верх, и нам предоставили две койки, чтобы упокоить наши намаявшиеся косточки.

* * *

Было воскресенье и еще довольно рано, когда мы причалили к пристани Икитоса. Не теряя ни минуты, мы вступили в переговоры с начальником Международной службы сотрудничества, поскольку доктора Чавеса Пастора, к которому мы были рекомендованы, в Икитосе не оказалось. Так или иначе, нас приняли очень хорошо, разместили в палате для больных желтой лихорадкой и накормили в больнице; моя астма не унималась, и, будучи не в силах разобраться в причинах бедствия, постигшего мои дыхательные пути, я вкалывал себе по четыре дозы адреналина в день.
На следующий день картина мало изменилась, и я провел его в кровати, «адренализируясь».
На следующий день решил совершенно ничего не есть с утра и только немного — вечером, исключив рис, и мне действительно стало чуть получше, но ненамного. Вечером смотрели «Стромболи» с Ингрид Бергман в постановке Росселини: сказать, что это фильм «плохой», значит ничего не сказать.
В среду произошли кое-какие сдвиги: нам объявили, что завтра мы отбываем; это нас сильно обрадовало, поскольку астма мешала мне двигаться и мы проводили дни напролет, валяясь в постелях.
На следующий день, с раннего утра, началась психологическая подготовка к отбытию. Однако день прошел, а корабль так и не снялся с якоря; объявили, что отплытие состоится завтра днем.
Уверенные в лености начальства, которое могло задержать отплытие, но ни в коем случае не отбыть раньше времени, мы спокойно выспались и, прогулявшись, пошли в библиотеку, где нас разыскал помощник капитана, очень взволнованный, потому что «Лебедь» отплывал в 11.30, а было уже 11.05. Мы быстренько сложились и, так как я все еще задыхался, взяли машину, шофер которой содрал с нас полфунта за восемь крохотных городских кварталов. Мы прибыли на судно, где выяснилось, что отплывает оно только в три, но к часу все уже должны были быть на борту. Мы не осмелились ослушаться и пойти поесть в больницу, а с другой стороны, это нас не очень устраивало, потому что так мы могли «забыть» шприц, данный нам взаймы.
Мы плохо и дорого поели за компанию со странно разукрашенным индейцем в короткой юбке из красноватой соломы и таких же соломенных браслетах; он был из племени ягуас, прозывался Бенхамин, но почти не говорил по-испански. Над левой лопаткой у него был шрам от пули, стреляли почти в упор и, как он сказал, «из мести». Ночью покоя не было от комаров, которые оспаривали между собой нашу почти девственную плоть. В психологическом плане плавание получило особый оборот, когда мы узнали, что из Манауша в Венесуэлу можно перебраться по реке.
День прошел спокойно, мы дремали, сколько могли, чтобы отоспаться за ночные часы, проведенные в битве с насекомыми; около часа ночи меня разбудили, когда я сладко дремал, чтобы предупредить, что мы в Сан-Пабло. Немедленно оповестили главного врача колонии, доктора Брешиани, который очень любезно принял нас и предоставил комнату на ночь.
Следующий день, воскресенье, застал нас уже на ногах, готовых осмотреть колонию, но для этого надо было перебраться через реку, так что поехать мы не смогли, потому что был выходной день. Мы навестили монахиню-распорядительницу, мать Сор Альберто — женщину мужского склада и внешности, и пошли играть в футбол, причем оба действовали на поле хуже некуда. Астма немного отпустила.
В понедельник отдали часть нашей одежды в стирку и утром отправились в дом призрения. Больных 600 человек, живут они в типичных для сельвы хижинах, ни от кого не завися, делая то, что им хочется и свободно занимаясь своим ремеслом, организованные в общину со своим ритмом жизни и характерными чертами. Здесь есть делегат, судья, полиция и т. п. Уважение к доктору Брешиани чувствуется во всем, и заметно, что он координирует дела колонии, предотвращает стычки и помогает договориться враждующим группам.
Во вторник снова посетили колонию; сопровождали доктора Брешиани, обследовавшего нервную систему больных. Он готовит капитальное исследование о нервных формах проказы, основываясь на 400 случаях. Это действительно может оказаться очень интересной работой, учитывая количество случаев заболевания проказой на нервной почве в этом районе. До сих пор я не видел ни одного больного с отклонениями такого типа. Как заявил Брешиани, доктор Соуза Лима заинтересовался преждевременными нервными сдвигами у выросших в колонии детей.
Потом мы посетили часть колонии, где живут здоровые — всего 70 человек. Здесь не хватает основных удобств, которые будут установлены в течение этого года, таких как постоянное электроснабжение, холодильник, наконец, лаборатории нужен хороший микроскоп, микротом и специальный работник — поскольку сейчас это место занимает мать Маргарита, очень симпатичная, но не очень сведущая, — а также хирург, который снимал бы нервное напряжение, присутствовал при последних минутах больного и т. д. Любопытно, что, несмотря на огромное количество нервных заболеваний, слепых почти нет, что, возможно, доказывает, что (…) имеет к этому кое-какое отношение, поскольку большинство никогда не проходило специального лечения.
Побывали мы в колонии и в среду, а в промежутках ловили рыбу и купались, и так весь день; вечером я играю в шахматы с доктором Брешиани или занимаемся болтовней. Дантист, доктор Альбаро, человек удивительно простой и сердечный.
По четвергам в колонии — день отдыха, так что мы туда не ездили. Днем сыграли в футбол, и я неплохо отстоял в воротах. Утром без толку пытались рыбачить.
В пятницу мы снова посетили приют, но Альберто остался делать бациллоскопию вместе с подхалтуривающей тут монахиней, матерью Маргаритой; я поймал двух сумби, которых здесь называют мота, одну из которых подарил доктору Монтойе за его наживку.

* * *

Утром в воскресенье мы отправились в гости к племени ягуас — индейцам в нарядах из красной соломки. После получаса ходьбы по тропинке, которая придает уверенности в разноголосой сумрачной се льве, мы подошли к жилищу одной семьи. У них существует любопытный обычай жить в герметичных хижинах из пальмовых листьев, где по ночам они укрываются от атакующих их сомкнутым строем насекомых. Женщины сменили традиционную одежду на обычную, неприметную. Дети пузатые и костлявые, но у стариков полностью отсутствуют признаки авитаминоза в противоположность несколько более цивилизованным горцам. Основу их рациона составляют юкка, бананы, финики, а также мясо животных, на которых они охотятся с ружьями. Зубы сплошь изъедены кариесом. Говорят они на собственном диалекте, но некоторые понимают и по-испански. Днем играли в футбол, отчего мне стало немного лучше, но гол я пропустил ужасный. Ночью меня разбудил Альберто, у которого страшно разболелся живот, потом боль локализовалась в правой подвздошной пазухе; мне слишком хотелось спать, чтобы заниматься чужими болячками, поэтому я посоветовал ему потерпеть и проспал до утра.
По понедельникам в приюте раздают лекарства; за Альберто ухаживает его любимая мать Маргарита, которая набожно колет ему пенициллин каждые три часа. Доктор Брешиани сообщил мне, что приближается плот с животными и оттуда можно взять несколько бревен, чтобы смастерить маленький плот; воодушевленные этой мыслью, мы тут же стали строить планы, как доберемся до Манауша и т. д. У меня был нарыв на ноге, так что вечернюю партию пришлось отложить; мы обсудили с доктором Брешиани все мыслимые и немыслимые темы, и улегся я далеко за полночь.
К утру вторника Альберто окончательно поправился, и мы зашли в приют, где доктор Монтойя руководил операцией на локтевом суставе с диагнозом «проказа на почве неврита»; результаты, на первый взгляд, блестящие, но техника оставляет желать лучшего. Днем отправились половить рыбу в лагуне и, конечно, ничего не поймали, но на обратном пути я пересек Амазонку, на что ушло около трех часов, доктор Монтойя был в полном отчаянии, потому что не хотел долго ждать. Вечером устроили семейный праздник, из-за чего возникла серьезная потасовка с сеньором Лесамой Бельтраном, человеком изнеженным и к тому же, похоже, гомосексуалистом. Бедняга напился и в отчаянии, что его не пригласили на праздник, стал выкрикивать оскорбления, пока ему не подбили глаз и хорошенько не пересчитали ребра. Мы переживали из-за случившегося, потому что бедняга, хотя и был извращенцем и жутким занудой, с нами обошелся хорошо, дав по 10 солей каждому, так что в результате я набрал 479, а Альберто 163,50 очков.
В среду с утра лило, поэтому мы не заходили в приют, и день прошел впустую. Я начал было читать Гарсия Лорку, а потом мы увидели плот, который ночью пристал к берегу.
Утром в четверг, когда больные в приюте не работают, мы с доктором Монтойей отправились на поиски съестного и проплыли по одному из притоков Амазонки, за бесценок ступая папайю, юкку, маис, рыбу, сахарный тростник, и сами тоже кое-что поймали: Монтойя — обычную рыбу, а я — моту. На обратном пути поднялся сильный ветер, и река разбушевалась так, что рулевой Роджер Альварес даже обгадился, когда увидел, как волны захлестывают каноэ; я попросил у него руль, но он не захотел мне его отдавать, мы пристали к берегу — подождать, пока буря не уляжется.
Часа в три дня мы вернулись в колонию и тут же велели приготовить нам рыбу, но утолить голод удалось лишь отчасти. Роджер подарил каждому по майке, а мне вдобавок еще и брюки, чем приумножил мое духовное благосостояние. Плот был уже почти готов, не хватало только весел. Вечером из приюта явилась группа больных, чтобы исполнить в нашу честь благодарственную серенаду, в которой преобладала туземная музыка, аккомпанировавшая слепому певцу; оркестр состоял из флейтиста, гитариста и баяниста, у которого почти не было пальцев, из числа здоровых им помогали саксофонист, еще один гитарист и человек, игравший на свистке. Затем наступило время приветственной части, и четверо больных по очереди, запинаясь, произнесли каждый свою речь; один из них, отчаявшись, что не находит больше слов, закончил так: «Троекратное ура докторам!» Затем Альберто в цветистых выражениях поблагодарил за прием, сказав, что природные красоты Перу не идут ни в какое сравнение с красотой этого момента, что он так тронут, что не находит слов и может только, сказал он, раскрывая объятия в пероновской манере и с пероновскими интонациями, «поблагодарить всех присутствующих».
Больные отчалили, и суденышко стало мало-помалу отдаляться от берега; до нас еще доносился какой-то вальсок, а слабый свет фонариков придавал людям фантасмагорический вид. Потом мы зашли к доктору Брешиани пропустить по паре рюмок и, немного поговорив, отправились на покой.
В пятницу мы отбывали, так что с утра отправились с прощальным визитом к больным и, сделав несколько фотографий, вернулись с двумя ананасами — подарком доктора Монтойи; искупались и поели; около трех начали прощаться, а в половине четвертого плот под названием «Мамбо» отплыл вниз по течению: за команду были мы двое, да еще какое-то время нас сопровождали доктор Брешиани, Альтаро и Чавес — строитель плота.
Нас вывели на середину реки и там предоставили самим себе.

Письмо из Колумбии

Богота, 6 июля 1952 года

Дорогая моя старушка.
И вот я здесь, еще на несколько километров дальше и на несколько песо беднее, готовлюсь продолжать свое путешествие курсом на Венесуэлу. Первым делом хочу пожелать, чтобы ты была по-настоящему счастлива и всегда проводила такие дни в кругу семьи, от которой слышала бы одни поздравления, а во-вторых, как и положено, хочу предоставить краткий отчет о своих великих приключениях с тех пор, как выехал из Икитоса: отплытие состоялось в более или менее предполагавшиеся мной сроки, две ночи дружескую компанию нам составляли москиты, а наутро третьего дня мы приплыли в лепрозорий Сан-Пабло, где нас и приютили. Главный врач, потрясающий человек, тут же проникся к нам симпатией, как и вся колония, за исключением монашек, которые все спрашивали, почему мы не ходим к службе; оказалось, что за распорядительниц туг именно такие монашки и тем, кто не ходит к службе, они по возможности урезают паек (мы остались без (…), но ребята помогают нам и достают что-нибудь каждый день).
Если не считать этой маленькой холодной войны, жизнь протекала самым приятным образом. Четырнадцатого организовали мой праздник, «писко» лилось рекой (это вроде джина, который здорово забирает). Главный врач поднял за нас тост, и я, воодушевленный выпивкой, ответил очень панамериканской речью, вознагражденной громкими аплодисментами главного и публики, находившейся в небольшом подпитии. Мы задержались несколько дольше, чем рассчитывали, но наконец отплыли в Колумбию. Накануне вечером группа больных переправилась из зоны, где они обитают, на большом каноэ — это здесь практикуется, — исполнила перед нами на пристани прощальную серенаду и произнесла несколько очень волнующих речей; Альберто, который уже смахивает на преемника Перона, ответил демагогической речью, настолько впечатляющей, что чествовавшие только что не бились в конвульсиях. Это действительно было одно из самых интересных зрелищ, которые мы до сих пор видели: у аккордеониста на правой руке не было пальцев, и он заменил их привязанными к запястью палочками, пел слепой, и вообще все были похожи на чудовищ, что вызвано нервной формой заболевания, очень распространенной в этом районе, добавь сюда отражавшийся в реке свет фонарей и лампочек. Сцена из фильма ужасов.
Место дивное, целиком окружено сельвой, где живут туземные племена, всего в одной лиге от колонии, к которым мы, конечно же, наведались, рыбы и дичи у них в изобилии, чтобы продержаться в любом месте, а также неисчислимые скрытые богатства, все это вызвало у нас прекраснодушные мечты о том, как мы пересечем плоскогорье Мату-Гросу по воде, занимаясь врачеванием и всем остальным — от Параны до Амазонки; мечта, похожая на мечту о собственном доме… возможно… дело только в том, что по натуре мы больше исследователи и поэтому отправились вниз по реке на роскошном плоту, который соорудили специально для нас; первый день прошел отлично, а ночью мы вместо того, чтобы нести вахту, улеглись спать, оба удобно устроившись под пологом от москитов, который нам подарили, и проснулись, когда плот ткнулся в берег.
На еду набросились как волки. Весь следующий день прошел удачно, и мы решили нести вахту по часу каждый, чтобы избежать неприятностей, поскольку в сумерки течение снесло нас к берегу и полузатонувшие ветки едва не разворотили плот. Во время одной из моих вахт я проштрафился, не заметив, как цыпленок, которого мы везли, свалился в воду и его унесло течением, а я, который раньше в Сан-Пабло переплывал реку, страшно перетрусил и не полез за ним, отчасти из-за кайманов, которые то и дело высовывались из воды, отчасти потому, что никогда не мог до конца побороть страх перед ночными купаниями. Уверен, что, будь ты на моем месте, ты бы его вытащила, и Ана Мария, думаю, тоже, поскольку у вас нет связанных с темнотой комплексов. На крючок попалась огромная рыбина, которую мы с триумфом вытащили. На вахте стояли до утра, когда пристали к берегу, чтобы спрятаться под полог, поскольку комарье нет-нет да и покусывает. Хорошенько выспавшись, Альберто, который предпочитает курицу рыбе, обнаружил, что за ночь пропало две снасти, и разозлился еще больше, а так как рядом был дом, мы решили пойти разузнать, далеко ли еще до Летисии. Когда хозяин ответил нам на чистейшем португальском, что Летисия в семи часах вверх по течению и что мы в Бразилии, мы затеяли между собой жаркую перепалку, чтобы доказать, что виноват тот, кто проспал ночное дежурство. Наконец нас осенило. Мы подарили хозяевам рыбину и ананас килограмма на четыре, который достался нам в подарок от больных, и остались в доме, чтобы дождаться следующего дня и плыть вверх по течению.
Обратный путь тоже прошел очень оживленно, хотя и утомительно, так как пришлось грести семь часов кряду, а мы к этому не привыкли. В Летисии сначала нас приняли хорошо, разместили в полиции с кормежкой и т. д., но, что касается билетов, нам не удалось добиться больше 50 % скидки, поэтому пришлось выложить сто тридцать колумбийских песо плюс пятнадцать за излишний вес — итого тысячу пятьсот наших песо. Положение спасло то, что, пока мы ждали самолета, который летает раз в две недели, нас подрядили тренировать футбольную команду. Сначала, чтобы не разводить бодяги, мы решили потренировать их немного, но игроки попались никудышные, и мы решили сыграть сами; результат был блестящий: команда, считавшаяся самой слабой, пробилась в блиц- чемпионат, вышла в финал и после ничьей проиграла только по пенальти. Альберто вдохновляло то, что он в некотором роде напоминал Педернеру с его выверенной до миллиметра техникой, к тому же местные дали ему прозвище «Педернерита», а я взял пенальти, который войдет в историю Летисии. Праздник мог бы получиться очень приятным, если бы им не взбрело в голову исполнить под конец колумбийский гимн, а я как раз наклонился вытереть кровь с коленки, что просто взбесило комиссара (полковника), который с руганью набросился на меня, я тоже за словом в карман не полез, но потом вспомнил о путешествии и других заморочках и приутих. После чудного путешествия в самолете, где нас трясло, как в шейкере, мы прибыли в Боготу. Во время полета Альберто рассказывал всем пассажирам, как ужасно было лететь через Атлантику, когда отказали три из четырех двигателей, и закончил словами: «говорю вам, что эти „дугласы"…» — причем так убедительно, что мне стало не по себе.
В общем, можешь считать, что мы совершили второе кругосветное путешествие. Первый день в Боготе прошел нормально; нас покормили в университетском городке, но помещения предоставить не смогли, так как все было уже битком набито стипендиатами, которые приехали прослушать цикл курсов, организованных ООН. И, конечно, ни одного аргентинца. Где-то около часа ночи нас разместили в больнице, понимая под этим стул, на котором мы провели ночь. Дело не в том, что мы такие скупые, просто рейдер нашего покроя скорее умрет, чем согласится платить за буржуазные удобства какого-нибудь пансиона. Потом нас взяла под свое крыло лепрологическая служба, которая с самого первого дня внимательно к нам приглядывалась из-за рекомендательного письма, которое мы везли из Перу, очень хвалебного, но подписанного доктором Пеши, который занимает такую же должность, что и Лусто. Альберто прочитал несколько лекций, и, пока типы не успели очухаться, я пристал к ним со своей аллергией, чем доконал окончательно, в результате нам обоим предложили места. Я даже и не думал соглашаться, Альберто по вполне очевидным причинам готов был ответить утвердительно, когда из-за ножичка Роберто, который я достал на улице, чтобы нацарапать кое-что на асфальте, у нас вышел страшный скандал с полицией, которая так нас застращала, что мы решили поскорее уехать в Венесуэлу. Так что, когда вы получите это письмо, я буду уже накануне отъезда.

Если хотите послать мне весточку, пишите в Кукуту, департамент Сантандер-дель-Норте, Колумбия, или как можно скорее — в Боготу. Завтра посмотрю матч между «Миллионерами» и мадридским «Реалом» с самой популярной из трибун, поскольку соотечественники еще более непробиваемые, чем какой-нибудь министр. Из всех стран, которые мы объехали, здесь больше всего подавляются права личности, полиция патрулирует улицы с автоматами на изготовку и на каждом шагу требует паспорт, который часто просматривают вверх тормашками. Атмосфера напряженная, и, похоже, в скором времени начнется заваруха. Крестьяне в провинции открыто бунтуют, и войска не в силах подавить мятеж, консерваторы передрались между собой, никак не могут прийти к соглашению, а воспоминание о 9 апреля 1948 года давит на всех свинцовым грузом; короче говоря, атмосфера удушающая, если колумбийцы хотят терпеть такое, то и черт с ними, мы смываемся. Похоже, у Альберто реальный шанс заполучить место в Каракасе. Надеюсь, что кто-нибудь черкнет пару строк, чтобы рассказать, как вы там, не все же узнавать через Беатрис (ей я не отвечаю, поскольку мы переписываемся в определенном режиме: одно письмо из каждого города, поэтому вкладываю открыточку для Альфредито Габело). Крепко обнимаю, твой сын, который, тоскуя по тебе, кусает локти и пятки. Пусть старик собирается с духом и дует в Венесуэлу, жизнь там дороже, но платят намного больше, а для такого скопидома (!), как наш старик, это самое то. Кстати, если, пожив какое-то время здесь, будешь все так же влюблена в Дядюшку Сэма… но что-то я заболтался, папочка у нас — большой интеллектуал (шучу-шучу). Чао.

Санкт — Петербург
Ernesto Сне Guevara
Diarios de motocicleta Notas de un viaje рог America Latina
Перевел с испанского В. В. Симонов
Че Гевара, Э.
434 
Дневник мотоциклиста: Заметки о путешествии по Латинской Америке / Эрнесто Че Гевара; [пер. с исп. В. Симонова].—СПб.: Ред Фиш. ТИД Амфора, 2005. — 254 с. — (Серия «Смотрим фильм — читаем книгу»).
ISBN 5-483-00121-4
ЭДК 82/89 ББК 84.7Ар Ч 34
Книга знаменитого революционера и общественного деятеля Эрнесто Че Гевары (1928–1967), ставшего одной из культовых политических фигур нашего времени, посвящена его путешествию по странам Латинской Америки в начале 50-х годов прошлого века.
ISBN 5-483-00121-4
ЗДК 82/89 ББК 84.7Ар
© Перевод на русский язык, оформление. ЗАО ТИД «Амфора», 2005